С Эммой тёзка перед этим обсуждением успел украдкой подержаться за руки, так что мы быстренько посовещались и решили, что она выступит докладчицей от имени обоих. За столом в кабинете Дёмина Эмма сообщила присутствующим, что у всех обследованных пациентов обнаружены сходные проявления в лобных долях мозга, подробно эти самые проявления описала, закончив описанием совершенно иной картины, наблюдавшейся у врачей и служителей лечебницы, как и у господина ротмистра. Не утаила она и факт взаимного обследования, что мы устроили друг другу утром, как и его результаты.

Обсуждение доклада госпожи Кошельной вышло кратким и деловым. Кривулин поблагодарил Эмму Витольдовну и Виктора Михайловича за проделанную работу, отметив, что её результаты, о которых сообщила докладчица, при всей своей значимости следует всё же оценивать как первые шаги по пути общего оздоровления института и устранения причин, приводящих некоторых его сотрудников в данное заведение. Доктор Дёмин в крайне осторожных выражениях высказал надежду на то, что будущие изыскания госпожи Кошельной и господина Елисеева приведут к некоторому смягчению условий содержания пациентов в возглавляемой им лечебнице, при том, разумеется, что сам смысл её существования — полное исключение той опасности, которую представляют душевнобольные, обладающие известного рода способностями — останется неизменным. Ротмистр Чадский полностью согласился с директором и главврачом, не преминув, однако, напомнить присутствующим о необходимости соблюдения строгой секретности в обсуждаемом деле. На том Кривулин объявил первый этап заявленной программы завершённым и участники совещания, за исключением, понятно, доктора Дёмина, вернулись в институт.

Обедали тоже все вместе, избегая делового разговора за столом, потом разошлись по кабинетам. Уж не знаю, каким образом так совпало, но помощница Эммы, та самая Волосова, постучала в дверь комнаты отдыха прямо минуты через две после завершения нашего первого подхода к телам друг друга. Ясное дело, Эмма поговорила с помощницей через закрытую дверь, услышав и приняв к сведению, что звонил Сергей Юрьевич и просил Эмму Витольдовну зайти к нему, как освободится. Пока Эмма приводила себя в порядок и одевалась, меня охватывали нехорошие подозрения. Вот как, спрашивается, Кривулин так угадал время звонка? Или госпожа Волосова шпионит не только для Яковлева? Но тут Эмма уже была готова к походу в директорский кабинет, и мы договорились, что я дождусь её возвращения.

Вернулась Эмма почти через час, от скуки я успел передумать много всего и даже обсудить с тёзкой свои подозрения относительно помощницы нашей подруги, сойдясь на высокой вероятности её работы на двух заказчиков, и мы оба были готовы продолжить наши с Эммой приятные упражнения, но она отвела в сторону руку, показывая, что нет, мол, не сейчас, другой же взялась за тёзкину ладонь, устанавливая нашу телесно-ментальную связь.

— Я обследовала Сергея Юрьевича, — сказала Эмма. — Всё у него в порядке, но он настоятельно посоветовал мне подумать, как можно предсказывать душевные расстройства заранее…

— И в чём же, Виктор Михайлович, видите вы смысл затеянного Сергеем Юрьевичем обследования больных в Косино и поручения, данного им Эмме Витольдовне? — интересоваться не только докладами тёзки о текущем положении в Михайловском институте, но и выводами, каковые коллежский регистратор Елисеев на основании известных ему сведений делал, с некоторых пор вошло у надворного советника Денневитца в привычку. Мы с тёзкой сходились во мнении, что дело тут не столько в каком-то исключительном доверии начальника к умственным способностям своего молодого подчинённого, но и в последующем сравнении наших выводов с оценками из иных источников — от того же Чадского, например, и, скорее всего, не его одного. Сам-то Кривулин наверняка тоже сообщает Карлу Фёдоровичу какие-то сведения и добавляет к ним свои оценки…

— Смысл тут представляется мне двояким, — понятно, что тёзка от своего имени излагал наше общее мнение, выработанное по пути из института в Кремль. — Во-первых, Сергей Юрьевич хочет если и не сократить количество больных в Косино, то хотя бы ограничить поступление туда новых пациентов.

— А во-вторых? — усердие подчинённого Денневитц простимулировал согласным кивком.

— Во-вторых… — тёзка чуть тормознул, подбирая нужные слова, а заодно добавляя своему ответу важности, — Эмма Витольдовна говорила, что Сергей Юрьевич избегает сильной вовлечённости в институтские практики из-за боязни за своё душевное здоровье, потому что сумасшествию среди сотрудников института более подвержены лица с высокими показателями предрасположенности к развитию своих исключительных способностей, а показатель господина директора весьма, напомню, высок — шесть признаков из восьми. Я полагаю, что в свете своего желания забрать себе продолжение работ Хвалынцева Сергей Юрьевич хочет подстраховаться и с помощью Эммы Витольдовны заранее найти способ избежания таковой опасности.

— Разумно, — я не вполне понял, что именно столь высоко оценил Денневитц: поведение Кривулина или тёзкины выводы. Впрочем, и то, и другое, на мой взгляд, такой оценки стоили. — Разумно, — по привычке повторил надворный советник. — А что там с Волосовой? На чём основаны ваши, Виктор Михайлович, подозрения? — о том, что помощница Эммы присматривает за ней для директора, дворянин Елисеев начальству тоже доложил, добавив, однако, что это пока лишь предположение.

— Прямых доказательств у меня нет, — честно признал тёзка, — да и косвенное пока лишь одно. Уж больно вовремя она сказала, что звонил Сергей Юрьевич просил Эмму Витольдовну зайти к нему. Тем более, что телефонного звонка мы как раз и не слышали.

Что звонка слышно не было, до нас с тёзкой дошло уже в машине на обратном пути. Тёзка еле удержался от смеха, когда я прокомментировал такую нашу несообразительность обычным для моего мира оборотом «как до жирафа», я успел удивиться, что этих обладателей непомерно длинной шеи тут называют в женском роде — «жирафа», а не «жираф» — но дворянин Елисеев вернул меня к деловому настрою и со своим юридическим образованием быстренько растолковал мне, что отсутствие звонка в данном случае вполне претендует на звание косвенного доказательства и таким образом переводит наши подозрения в разряд более-менее обоснованных.

— Что же, Виктор Михайлович, пишите два рапорта, — резюмировал Денневитц. — Один о вашем выезде в Косино и обо всём, что с тем связано, другой о ваших подозрениях в адрес госпожи Волосовой. Не знаю, понадобитесь вы мне сегодня ещё или нет, поэтому после написания рапортов можете отдыхать, — милостиво дозволил он, но тут же с двусмысленной улыбкой добавил: — До особого распоряжения, ежели таковое последует.

С рапортами коллежский регистратор Елисеев управился быстро, написав их в приёмной Денневитца и тут же отдав результаты своих трудов секретарю. А вот на квартиру в Троицкой башне тёзка отправился в смешанных чувствах. Я его хорошо понимал — отдых лишним не станет, но вот это «до особого распоряжения», да ещё и «ежели таковое последует» слегка пугало. С начальством коллежскому регистратору Елисееву, что ни говори, повезло, но тёзка и сам уже понимал, что за этакой неопределённостью в начальственных словах может следовать всё что угодно, вплоть до такого, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни в протокол записать, а уж как понимал это со своим жизненным опытом я…

Исполнять приказ Денневитца отдыхать дворянин Елисеев принялся в самом что ни на есть буквальном смысле — сначала, избавившись от сюртука, галстука и обуви, повалялся на застеленной кровати, потом снова оделся-обулся и сходил поужинать, набрав заодно печенья и пряников, так что, вернувшись, устроил себе чаепитие, совместив его с чтением газет за пропущенные утро и вечер, как и за вечер текущий. До ночи никакого особого распоряжения так и не последовало, а потому тёзка со спокойной душой завалился спать.