Сыщик коротко поведал об очередном витке истории с моим сделанным через тёзку предложением запустить в уголовную среду слух о нанимателе, с которым лучше не связываться, потому как все его подрядчики плохо кончают. Пару недель назад один негласный осведомитель полиции из числа тех, кто крутит мелкие делишки рядом с преступным миром, передал своему полицейскому куратору пожелание некоего «ивана»[21] встретиться под взаимные гарантии безопасности на предмет разговора как раз об этом самом искателе исполнителей мокрого дела. Встречу Воронков санкционировал, соответствующие инструкции полицейскому чину дал, но продолжение своё эта история пока не получила. Ну тоже понятно, уголовники — не самая надёжная публика…

К рассказу о самоубийстве генерала Гартенцверга Воронков перешёл без перерыва. По словам сыщика, военные ознакомили его и Денневитца с рапортом дознавателя и патологоанатомическим заключением, подтверждавшими, что генерал застрелился из принадлежавшего ему лично револьвера, что содержание алкоголя в его крови не позволяет считать, что в момент самоубийства он находился в состоянии опьянения, что никаких иных наркотических или снотворных препаратов в крови самоубийцы не обнаружено, как не обнаружено на теле следов борьбы, связывания и так далее. Записку, в которой генерал признавался в убийстве подпоручика Лиходейцева, военные тоже показали, дали Денневитцу и Воронкову возможность с ней ознакомиться, но копию сделать не позволили.

Зато черновик письма, адресованного надворному советнику Денневитцу, военные в присутствии адресата скопировали, причём себе забрали копию, а Карлу Фёдоровичу отдали подлинник. Тут Воронкова ненадолго сменил сам Денневитц, сказав, что состояние документа делает нежелательным частое его прочтение в оригинале, и предложил коллежскому регистратору Елисееву ознакомиться с копией, сделанной уже в дворцовой полиции.

М-да, похоже, Карл Фёдорович в очередной раз проявил по отношению к подчинённому какое-то прямо небывалое человеколюбие. Переписанный от руки и заверенный подписями Денневитца, его секретаря и Воронкова текст изобиловал пометками «неразборчиво», «зачёркнуто», «возможно, следует читать как…» и тому подобными. Даже не хотелось представлять, как мог выглядеть оригинал, и хорошо, что читать его, если такое мучение можно назвать словом «читать», тёзке не пришлось. Со слов военных, генерал, по всей видимости, просто не успел переписать письмо набело, потому что был вызван на очередной допрос, после чего сразу переоделся в мундир и выстрелил себе в голову. Что ж, выглядела такая версия вполне правдоподобно, хотя, конечно, кто их, самоубийц, знает. Я, например, был знаком только с одним, да и то, вышел тот придурок в окно по пьяному делу…

Что до содержания этого, с позволения сказать, документа, то оно более чем впечатляло. Яковлев потребовал-таки с генерала плату за уничтожение компромата, пожелав, чтобы его превосходительство делился с ним сведениями о выпускниках Павловской военной академии, сообщая на каждого своего рода характеристику — особенности личности, семейные обстоятельства, манера общения с другими людьми и прочее в том же духе. Вряд ли, конечно, Яковлев всерьёз собрался составить по этим сведениям справочник вербовщика, даже для него такое оставалось пределом мечтаний, лежащим далеко за гранью реальности, но иметь в случае чего представление о личных качествах неприятельского командира… Военные оценят.

По какой-то причине, которая теперь так и останется неизвестной, генерал Гартенцверг не отметил, когда именно приходил к нему Яковлев со столь непомерными запросами, но что послал визитёра по матери и велел денщику спустить его с лестницы, записать не преминул. Сам денщик, допрошенный Воронковым в присутствии военных, это подтвердил: «Так точно, ваше благородие, вывел на чёрную лестницу и под зад коленом, как его превосходительство приказали!».

Так что единственное, что мы могли установить из этих генеральских почеркушек для нашего дела, так это то, что на момент своего прихода к генералу Яковлев не знал о возобновлении расследования и, следовательно, полном обесценивании оказанной им преподавателю военной академии услуги. А значит, никаких утечек ни у военных, ни, что особенно радовало, у нас нет.

Ужин Денневитц приказал подать прямо в кабинет. Жидковатая кашица из гречневого продела, по случаю постного дня заправленная ароматным подсолнечным маслом и густо посыпанная мелко нарубленной зеленью, к ней толстые ломти свежего ржаного хлеба — пища хоть и из солдатского котла, но не абы какого, а гвардейского. Поели без спешки, но и не тормозя.

— А вот интересно, Виктор Михайлович, — начал Денневитц, когда пустую посуду на столе сменила очередная серия чаю с баранками, — по итогам услышанного вы придёте к тем же выводам, что и мы с Дмитрием Антоновичем, или поразите нас чем оригинальным?

Наше с тёзкой мысленное совещание много времени не заняло. Оригинальностью мы решили пока что пожертвовать, для неё требовалось как следует всё обдумать, а это не ближайших нескольких минут дело. А выводы, которые можно было сделать в имеющихся условиях, и без того напрашивались сами собой.

— Прежде всего, — принялся излагать эти самые выводы дворянин Елисеев, — можно считать установленным, что Яковлев шпион, и шпион английский. Обстоятельства его похода к генералу Гартенцвергу убедительно показывают, что если и есть у Яковлева связи среди военных, то крайне слабые, а потому шпионаж против нашей армии не является для него главным занятием. Провал прошлогоднего заговора также о том свидетельствует, пусть и косвенно. Таким образом, единственным местом приложения усилий Яковлева остаётся создание всяческих, по возможности, серьёзных, помех деятельности Михайловского института, а единственным на сегодня известным нам источником сведений, которые он может получать о Михайловском институте, остаётся госпожа Волосова. Продолжение попыток найти исполнителя своих замыслов в преступном мире также говорит о том, что следует ожидать очередных действий Яковлева против меня лично, либо против Михайловского института.

— Что же, Виктор Михайлович, наши с Дмитрием Антоновичем выводы вы повторили и тем самым подтвердили, — заключил Денневитц. — Отдыхайте, о делах институтских поговорим завтра.

Так… Кто тут у нас подчинённый Денневитца? Правильно, дворянин Елисеев. Вот он пусть приказ своего шефа и выполняет, то есть идёт к себе в Троицкую башню и отдыхает. А мне надо подумать — уж очень много интересного было сейчас сказано. И ещё немало сказано не было…

Заснул дворянин Елисеев быстро. Вот что значит молодой организм — и несколько выпитых на ночь стаканов крепкого чаю его не берут! Ну не берут, и ладно, мне же лучше, поскольку у меня появилась возможность поразмышлять в спокойной обстановке, пока тёзка уже спит, а мне ещё не хочется.

Выслушать нам с тёзкой сегодня довелось немало, и сейчас, получив возможность обдумать услышанное более тщательно, я бы малость подправил выводы, сделанные после столь интересного выступления Воронкова. Что Яковлев английский шпион, и что нацелен он на Михайловский институт, это понятно, никаких иных вариантов тут теперь не осталось. Но, как говорится, есть нюанс.

Нюанс этот, как мне представлялось, состоял в том, что для своих хозяев Яковлев является таким же расходным материалом, каким для него были и, может, ещё будут нанятые им уголовники. В Лондоне сидят уж всяко не дураки, и там прекрасно понимают, что убийства людей, имеющих высокие показатели предрасположенности к овладению необычными способностями, русские власти будут расследовать до крайности старательно, и рано или поздно организатора тех убийств поймают. И если Яковлев попытается купить себе жизнь, а с ею и ещё какие-то послабления, и признается в том, что преступления свои совершал по заданию британских хозяев, те самые хозяева дадут слово джентльмена, что никакого отношения к гнусному убийце не имеют, и глаза у них при этом будут такие честные-честные… То есть просто бросят своего агента на съедение злобным русским и даже не попытаются как-то облегчить его участь. Всё, что до сего момента я слышал о Яковлеве, наводило на мысль, что и сам он всё это совершенно отчётливо понимает и не питает на сей счёт никаких иллюзий, а раз так, то шарахается между выполнением задания и попытками сохранить себе не только жизнь, но и свободу. И если вдруг эти две его потребности вступят в противоречие между собой, выберет он почти наверняка жизнь, по возможности ещё и со свободой. А вот если не вступят, то будет, гад такой, делать всё, чтобы задание своё выполнить, но и жизнь со свободой всё-таки сохранить. Тут, конечно, просматривалась возможность устранить угрозу для нас с тёзкой, создав Яковлеву условия, в которых выполнение порученного ему хозяевами дела будет связано с гарантированной невозможностью скрыться, в этом случае он наверняка на задание плюнет, но мало того, что тут вставал во весь рост вопрос, как такие условия создать, так ещё и понятно было, что он попросту заляжет на дно, и где, а главное, как тогда его найти? Хозяева ведь тоже искать его будут, и искать именно чтобы вернуть своего агента к исполнению задания… Или, что даже хуже, нового пришлют с тем же поручением, и как тогда искать того, о ком мы вообще ничего не знаем? Нет, ловить надо паскудника, ловить, а там любыми методами выбивать из него всё, что он знает, и доводить до британцев, что нам их планы в отношении Михайловского института и одного прикомандированного к этому учреждению чиновника дворцовой полиции известны, и продолжение попыток эти планы реализовать повлечёт за собой разного рода неприятные для островитян последствия. Тогда тёзка получит время для обучения новых людей, и смысл в охоте на него, а значит, и на меня для господ из Лондона будет потерян. Какие-то гадости Михайловскому институту они потом устроить один хрен постараются, но некий Виктор Михайлович Елисеев целью номер один для них уже не будет.