— Да, как ты господина Калиничева в порядок привела, любо-дорого было посмотреть!
С Калиничевым этим Ольга и правда блеснула, тут тёзка душой не кривил и хвалил сестру вполне заслуженно. Этому господину, пришедшему в Михайловский институт избавляться от последствий перенесённого год назад воспаления лёгких, сильно обожгло руку, так тёзкина сестра мало того, что не сильно быстро, зато вполне успешно управилась с его ожогами, так и лёгкие ему в порядок привела, раз уж за этим и обращался. Ну, если честно, почти привела — мы с Эммой потом немножко Ольгину работу подправили, так, самую малость.
Вообще, с ожогами и травмами и мы с Эммой, и все прочие целители управлялись намного быстрее и легче, чем с отравлениями дымом, и Ольгины успехи на общем фоне вовсе не смотрелись чем-то исключительным. Сейчас в институтской лечебнице оставались только четверо пострадавших — те самые дамы, ещё один институтский служитель, тоже наглотавшийся дыма, и счетовод из бухгалтерии института, получивший многочисленные ожоги, ушибы и в довесок к ним потерявший много крови из-за ранения осколками разбитого стекла.
Уединяться с Эммой в её комнате отдыха у нас тоже получалось, да ещё и неоднократно, правда всякий раз не особо надолго, но нам для поднятия хорошего самочувствия и настроения хватало. К тому же эта нехватка времени имела и хорошую сторону — приоритет из-за неё мы отдавали телодвижениям, а не беседам, поэтому от расспросов о моём мире я эти дни отдыхал. Не скажу, что мне эти расспросы были так уж сильно неприятны, но постоянно рассказывать о жизни, к которой я уже никогда не вернусь, как-то тоже не шибко вдохновляло. Впрочем, всё имеет свои начало и конец, вот и дворянину Елисееву пришлось вернуться к режиму, в котором он жил до пожара — усиленной подготовке к сдаче экзаменов экстерном и редким, раз в неделю, поездкам в Михайловский институт. Нас с тёзкой это изменение, конечно, не радовало, но против начальственной воли не пойдёшь. Впрочем, оба мы прекрасно понимали, что чем быстрее получит тёзка университетский диплом, тем скорее будет ездить в институт почти каждый день, в конце-то концов именно ради этого ускорение с учёбой и затевалось. Так что за книги дворянин Елисеев засел со всем усердием.
В дополнение к стремлению начальства поскорее обеспечить зауряд-чиновника Елисеева классным чином имелось в отзыве тёзки из Михайловского института и ещё одно соображение — возвращение к нечастым, но более-менее регулярным тёзкиным визитам в институт должно было, по замыслу Денневитца и Воронкова, оживить тайного осведомителя Яковлева в этом почтенном заведении и привести как к его поимке, так и к выходу, наконец, на самого поганца, изрядно уже поднадоевшего всем нам своей неуловимостью. В особый восторг мы с тёзкой от этого плана не пришли, да и Воронков как-то не испытывал уверенности в том, что это сработает, но никаких иных перспектив у нас пока что всё равно не просматривалось. Наблюдение за Перхольским и Гренелем с каждым днём всё больше и больше превращалось в бесполезную трату казённых средств и времени привлечённых к делу полицейских и жандармов; в уголовном мире какого-то нездорового шевеления, которое можно было бы связать с поиском Яковлевым очередного наёмника, тоже не замечалось; да и негласная проверка врачей, успевших проявить себя в подпольном оказании медицинской помощи разным тёмным личностям, не дала пока что никаких внятных результатов. Но если я прав, и Яковлев пребывает в цейтноте, как тогда будет он из такого положения выворачиваться? Конечно, мог я и ошибиться, но моё предположение поддержал Воронков, а он-то, в отличие от меня, профессиональный сыщик…
Смущало тут и ещё одно обстоятельство. Опыт показывал, что в количестве тайных каналов связи Яковлев себя не сильно ограничивал, и его осведомитель в Михайловском институте тоже будет, скорее всего, звонить какому-то левому персонажу, а тот уже свяжется с Яковлевым опять через какой-то временно используемый телефонный номер. И вовсе, кстати, не факт, что это опять будет Перхольский. В итоге мы потеряем сколько-то времени, которого Яковлеву вполне может хватить, чтобы в очередной раз ускользнуть. Добавим к этому технические особенности здешней телефонной связи, не позволяющие отследить историю звонков отдельного номера, разговоры ко которому ранее не контролировались, и получим крайне невесёлую, почти что беспросветную в своём пессимизме, картину ожидающего нас близкого будущего. И чем бы таким светлым и чистым её разбавить?
Отсутствием сколько-нибудь внятного ответа на этот вопрос мы с тёзкой долго не терзались — дворянин Елисеев, как я уже сказал, погрузился в учёбу, я, за неимением информации для размышлений, вместе с ним постигал тонкости здешнего правоведения. Денневитц несколько дней подряд тёзку к себе не вызывал, Воронкова мы эти дни тоже не видели, так что никто и никак нас от подготовки к экзаменам не отвлекал. Но вот наконец вызов на утреннее совещание к начальству всё-таки поступил.
— Итак, Дмитрий Антонович, Виктор Михайлович, я навёл справки в Министерстве иностранных дел и в Отдельном корпусе жандармов, как и ещё кое-где, — многозначительно начал Денневитц, — и везде мне говорили, что по целому ряду признаков, британская разведка оправилась от неудачи, каковую потерпела с провалом заговора и подавлением мятежа, и уже в самом ближайшем времени следует ожидать заметного её оживления в Российской Империи. Как я понимаю, попытка Яковлева устроить покушение на Виктора Михайловича прямо в Михайловском институте имеет к таковому ожидаемому оживлению самое непосредственное отношение, что косвенным образом подтверждает ваше, Виктор Михайлович, предположение о нехватке у Яковлева времени.
М-да, с какой стороны тут ни посмотри, Денневитц прав. И в том прав, что это объясняет торопливость Яковлева, а следовательно, подтверждает мои соображения, и в том, что подтверждение это пока что можно считать косвенным, поскольку никаких фактов, подтверждающих мои мысли прямо, у нас просто нет. Впрочем, как раз в тайных схватках спецслужб косвенные улики обычно приравниваются к прямым, поэтому в нашем случае можно было считать высказанное от имени зауряд-чиновника Елисеева моё предположение уже доказанным. Но, опять же, к поимке Яковлева это доказательство нас никак пока что не приближало.
Куда больше зависело тут сейчас от ротмистра Чадского — именно силами секретного отделения планировалось выследить институтского осведомителя, сливающего Яковлеву сведения о днях и часах прибытия в Михайловский институт дворянина Елисеева. Задача эта облегчалась тем, что кандидатов на малопочтенную должность такого осведомителя в институте было не так уж и много, а сказать прямо, так просто мало, потому как мало кто за пределами секретного отделения мог каждый раз заранее знать день и час очередного тёзкиного визита, таких людей можно было пересчитать по пальцам. Вот в секретном отделении их и пересчитали, после чего жандармы взяли служебные и домашние телефоны посчитанных на прослушку. Готовили подчинённые Чадского и горячую встречу Яковлеву, если он снова осмелится лично появиться в Михайловском институте. Если сам не осмелится, а кого-то пришлёт, встреча готовилась ничуть не менее тёплая, яковлевского наёмника тоже рады были принять как родного.
Всё это дворянин Елисеев от самого Чадского и узнал, когда очередное посещение института начал не с кабинета директора — Кривулин погряз в организации устранения последствий пожара и восстановления нормальной работы столовой, ни на что другое сил и времени у него не оставалось — а с секретного отделения. Кратко посовещавшись, мы с тёзкой отнеслись к энтузиазму ротмистра несколько скептически.
Нет, сам энтузиазм был нам обоим понятен — в кои-то веки у Александра Андреевича появился исторический шанс сыграть чуть ли не главную роль в деле, постоянное внимание к ходу которого проявляют на самом верху, вот он и старается изо всех сил. Только мы-то с дворянином Елисеевым знали Яковлева пусть и заочно, но всё-таки лучше, и что он сунется в приготовленную ловушку, не ждали совсем. Так и вышло — никаких подозрительных звонков перед тёзкиным прибытием никто из взятых Чадским на заметку институтских сотрудников не совершал, никакие подозрительные личности в институте и даже рядом с ним не нарисовались, усилия ротмистра и всего секретного отделения оказались напрасными.
