Харриет стала замечать его возросшую благосклонность после тех двух незабвенных танцев. Тогда он в самом деле нашел в ней более приятную партнершу, чем ожидал, и это было доподлинно известно Эмме. В последующие дни, особенно после обнадеживающей беседы с мисс Вудхаус, Харриет начала обращать внимание на то, что мистер Найтли сделался разговорчивее с ней и манера его переменилась: он стал так добр, так мил! В последнее время она ощущала это острей и острей. Когда все они прогуливались, он несколько раз подходил к ней и шел рядом, занимая упоительной беседой. Как будто желал познакомиться ближе. Эмма знала, что все это почти не преувеличенная правда. Она и сама заметила в мистере Найтли перемену. Харриет повторяла сказанные им одобрительные слова, которые, как было известно ее подруге, выражали его истинное мнение о ней. Он и вправду хвалил мисс Смит за простоту и безыскусственность манер, за искренность и благородство чувств — Эмма не раз это слышала от него самого. Много было и таких мелочей, которые ускользнули от внимания ничего не подозревавшей свойственницы. Такого-то дня мистер Найтли поглядел на Харриет, а тогда-то подсел к ней, или сказал комплимент, пусть даже и косвенный, или предпочел ее общество обществу других — этих маленьких знаков расположения набралось на полчаса рассказа. Они о многом свидетельствовали в глазах той, кому были адресованы; та же, что сейчас слушала о них подробный отчет, в свое время их не заметила. Однако два ярчайших примера, с коими мисс Смит связывала свои надежды, сразу обратили на себя внимание ее подруги. Эмма помнила, как в Донуэлле мистер Найтли прогуливался с Харриет вдвоем по липовой аллее. В тот день (теперь мисс Вудхаус в этом не сомневалась), намеренно отделив ее от остального общества, он говорил с ней так, как никогда прежде, — долго, обстоятельно, по-особенному. (Теперь она не могла об этом вспоминать, не зардевшись.) Он почти впрямую спросил, свободно ли ее сердце, но, едва к ним приблизилась мисс Вудхаус, тотчас переменил предмет беседы и повел речь о земледелии. А в день своего отбытия в столицу мистер Найтли целых полчаса беседовал с Харриет в Хартфилде, покуда Эмма не возвратилась от мисс Бейтс, хотя сперва сказал, будто не располагает и пятью минутами. В продолжение того разговора он признался мисс Смит, что должен ехать в Лондон, однако ему очень не хочется покидать дом, — Эмме он этого не сказал. Значит, Харриет внушала ему большее доверие, больше располагала к себе. От мысли этой Эмма испытала острую боль.
Касательно первого из этих двух обстоятельств, особенно обнадеживших ее приятельницу, она, поразмыслив, все же решилась спросить:
— А не может ли быть, что мистер Найтли, когда расспрашивал вас, как вам показалось, о ваших чувствах, имел в виду мистера Мартина?
Харриет с горячностью отвергла это предположение:
— Мистера Мартина? Ах нет, на него и намека не было. Полагаю, теперь я стала уж не та, чтобы меня можно было заподозрить в неравнодушии к мистеру Мартину.
Закончив представление доказательств, Харриет попросила дорогую мисс Вудхаус вынести вердикт: есть ли у нее основания надеяться? — и добавила:
— Тогда, вначале, я бы, наверное, и не подумала об этом, если б не вы. Вы велели мне пристально наблюдать за ним и придерживаться тех же правил, какими руководствуется он. Так я и делала. Теперь мне кажется, что я могу стать достойной его, и ежели он меня выберет, это будет не такое уж и чудо.
Ответ подруги всколыхнул в душе Эммы столь много горьких чувств, что она лишь с превеликим трудом сумела вымолвить:
— Харриет, я могу сказать вам только одно: мистер Найтли не из тех мужчин, которые способны намеренно пробудить в женщине ложную надежду.
Харриет осталась так довольна этим приговором, что только приближающиеся шаги мистера Вудхауса избавили его дочь от бурных изъявлений восторга и нежности, которые теперь показались бы ей пыткой. Мисс Смит была слишком взволнована для встречи с хозяином дома, никак не могла успокоиться и, чтобы его не встревожить, предпочла уйти. Мисс Вудхаус охотно ее поддержала. Как только Харриет удалилась через другую дверь, чувства Эммы вспыхнули с неодолимой силой: «О боже! И зачем я только повстречалась с ней!»
Ни оставшегося дня, ни следующей ночи не хватило Эмме для того, чтобы преодолеть сумятицу в мыслях. Она совершенно смешалась под натиском всего, что на нее нахлынуло. Каждая секунда раздумий приносила ей новое открытие, причем крайне неприятное. Как осмыслить все это? Как освободиться от заблуждений, которые она сама себе внушила и в плену которых жила? Сколько нелепых ошибок! Какая слепота ума и сердца! Сидела ли Эмма неподвижно в своей комнате или бродила по кустарниковой аллее — везде, где бы ни находилась, понимала, как бездеятельна была до сих пор ее жизнь, как ужасающе много навязывали ей другие, как губительно много навязывала она себе сама. Она была несчастна, причем этим днем ее несчастья, вероятно, только начинались.
Первым делом Эмма хотела как можно лучше понять собственное сердце. На это она употребляла каждую свободную минуту, когда не требовал внимания папенька, когда можно было расслабиться. Все ее чувства теперь говорили о том, сколь дорог ей мистер Найтли. Но давно ли? Когда он сделался для нее так важен? Когда занял место, прежде недолго принадлежавшее Фрэнку Черчиллу? Эмма оглянулась и вспомнила, какими были они оба с тех самых пор, как младший из них впервые приехал в Хайбери. Ах если б только ей сразу пришла счастливая мысль их сравнить! Тогда она не могла бы не заметить, что не было ни единой минуты, когда бы мистер Найтли не стоял в ее глазах несравнимо выше, а доброе его расположение не приносило ей несравнимо большую радость.
Внушая себе, будто предпочитает Фрэнка Черчилла, Эмма действовала вопреки собственному сердцу, которого совсем не знала. На самом же деле — теперь она понимала это — Фрэнк Черчилл никогда ничего не значил для нее!
Таков был первый плод раздумий Эммы, первое обретенное ею знание о себе, первый ответ на себе самой предложенный вопрос, и получить его ей удалось довольно скоро. Она горевала и негодовала, стыдилась всякого своего чувства за исключением того, которое лишь теперь открылось ей. Все, что вмещала ее душа, кроме любви к мистеру Найтли, сделалось отвратительно Эмме.
Какое это было возмутительное тщеславие — приписывать себе способность проникать в сокровенные чувства других людей! Какая непростительная гордыня — метить в устроительницы чужих судеб! На деле она во всем заблуждалась и ничего не достигла. Вернее сказать, ничего хорошего, ибо бед она натворила немало: причинила зло и Харриет, и себе, и, вероятно (теперь она очень этого страшилась), мистеру Найтли. Ежели самому неравному из всех неравных браков и вправду суждено было состояться, то именно ее, мисс Вудхаус, следовало в этом винить, ибо, как она полагала, мистер Найтли не влюбился бы сам, сперва не заметив влюбленности Харриет. А ежели Эмма и заблуждалась на сей счет, то все равно вина оставалась на ней: если б не другая, более ранняя ее фантазия, мистер Найтли вовсе никогда бы не встретил мисс Смит.
Мистер Найтли и мисс Смит! Мир еще не видывал подобного мезальянса. В сравнении с этим союзом обручение Фрэнка Черчилла и Джейн Фэрфакс казалось событием, до скуки предсказуемым: не удивляло, не поражало, не давало ни пищи для размышления, ни повода для разговоров. Мистер Найтли и мисс Смит! Какой взлет для нее! Какое падение для него! Эмме становилось жутко при мысли, что мистер Найтли уронит себя в глазах света, что отныне его всюду будут встречать ухмылками и насмешками. Он доставит самому себе тысячу неудобств, а для собственного брата сделается причиной горького разочарования и предметом презрения. Может ли такое быть? Нет, это невероятно! Невероятно, но отнюдь не невозможно. Разве он первый мужчина, который, невзирая на свои исключительные, почти ничем не ограниченные возможности, прельстился женщиной, стоящей много ниже его? Разве он первый из тех, кто был слишком поглощен делами, чтобы искать себе спутницу, и потому достался девушке, которая нашла его сама? Разве прежде не водилось в этом мире неравенства, несуразности, безрассудства? Разве впервые случай и обстоятельства становятся побочными двигателями человеческой судьбы?
