— Я не могу вспоминать тот случай без жгучего стыда!

— Стыдиться должен лишь я один, — возразил Фрэнк. — Но возможно ли, чтобы вы ни о чем не догадывались? Поначалу, я знаю, вы и вправду были в неведении, но в последнее время?

— Уверяю вас, я не имела ни малейшего подозрения.

— Удивительно! А ведь я однажды был очень близок к тому, чтобы признаться вам, и напрасно не признался — так вышло бы лучше. Но я вечно совершаю ошибки, причем самого дурного свойства и такие, от которых мне самому нет никакого проку. Если б я нарушил тайну и все вам рассказал, это было бы менее тяжким прегрешением.

— Теперь уж не стоит об том сожалеть, — сказала Эмма.

— Я надеюсь убедить моего дядю приехать сюда с визитом. Он хочет, чтобы его представили мисс Фэрфакс. А когда Кэмпбеллы возвратятся в Лондон, мы будем видеться с ней у них, до тех пор пока я не смогу забрать ее на север. Ну а покамест мы живем в таком отдалении друг от друга! Не тяжко ли это, мисс Вудхаус? С самого нашего примирения и до нынешнего утра мы не виделись ни разу. Жалеете ли вы меня?

Эмма выразила ему живейшее сочувствие.

— Да, кстати! — воскликнул Фрэнк в порыве внезапной веселости, но вдруг, словно опомнившись, оробел на секунду, понизил голос и спросил: — Надеюсь, мистер Найтли здоров?

Эмма рассмеялась, а он продолжил:

— Знаю, вы читали мое письмо миссис Уэстон и, верно, помните, чего я вам пожелал. Так позвольте же теперь мне в свою очередь вас поздравить. Эта новость очень взволновала и обрадовала меня. Мистер Найтли — джентльмен таких достоинств, что я даже не смею его хвалить.

Эмма была бы рада, если бы Фрэнк продолжал в том же духе, но в следующую же секунду он снова заговорил о своих заботах и Джейн:

— Доводилось ли вам видеть у кого-нибудь такую кожу? Как она гладка и нежна! Хотя не то чтобы бела. Нет, это не обыкновенная белизна. Цвет ее лица поистине неповторим. До чего красиво оттеняют его темные волосы и ресницы! А какой аристократически тонкий румянец!

— Я всегда хвалила цвет лица мисс Фэрфакс, — заметила Эмма лукаво, — а вот вы, помнится, находили ее слишком бледной. Помните ли вы наш первый разговор о ней?

— Ох какой же я был нахал! Как я только посмел…

Поскольку эти покаянные слова сопровождались веселым смехом, Эмма не могла не заметить:

— Подозреваю, что, как ни трудно вам приходилось все то время, вы немало потешались над тем, сколь ловко водите нас вокруг пальца. Уверена в этом. Вы находили несомненное утешение в том, чтобы всех дурачить.

— Ах нет, нет, нет, нет! Откуда, право, такие подозрения? Я был несчастнее всех на свете.

— Однако не настолько несчастны, чтобы не поддаваться веселью. Обманывая нас всех, вы развлекались. Я, вероятно, оттого готова первая заподозрить вас в этом, что на вашем месте тоже, пожалуй, потешалась бы. Мне кажется, в этом мы похожи.

Фрэнк поклонился.

— Да, похожи, — повторила Эмма с чувством, — если не нравом, то судьбой. Нам обоим выпало счастье связать свою жизнь с теми, кто много превосходит нас.

— Верно, очень верно! — пылко ответствовал Фрэнк. — Хотя нет: это верно лишь в отношении меня. Если вас никто превзойти не может, то мисс Фэрфакс действительно возвышается надо мной. Чистый ангел! Вы только поглядите на нее: не каждый ли ее жест выражает ангельскую сущность? Как она поворачивает головку, какими глазами смотрит на моего отца! Я с радостью могу сообщить вам, — он наклонился и заговорил шепотом, словно вел речь о чем-то чрезвычайно важном, — что дядя намерен передать ей тетушкины бриллианты. Из них изготовят новый гарнитур. Я предпочел бы заказать, кроме прочего, украшение для головы. К ее темным волосам очень пойдут драгоценные камни, не правда ли?

— О, разумеется, будет очень красиво! — согласилась Эмма с таким энтузиазмом, что Фрэнк в порыве признательности воскликнул:

— Как я рад снова вас видеть, да еще такой цветущей! Если б мы с вами не повстречались здесь, я непременно заглянул бы в Хартфилд.

Другие тем временем говорили о ребенке. Миссис Уэстон рассказывала, как встревожилась накануне вечером, когда ей показалось, будто дитя нездорово. Она понимала, что ведет себя, вероятно, очень глупо, и все же беспокоилась. Еще полминуты, и послали бы за мистером Перри. Наверное, ей следует стыдиться таких пустых опасений, однако и мистер Уэстон разволновался не многим меньше ее. Так или иначе, прошло десять минут, и младенец снова чувствовал себя прекрасно.

Этот рассказ более всех заинтересовал мистера Вудхауса. Он очень хвалил желание миссис Уэстон послать за аптекарем и сокрушался, что она передумала. Ей всегда следует посылать за мистером Перри, ежели здоровье малютки внушает хотя бы малейшую тревогу — пусть даже минутную. Не нужно бояться выказать излишнее беспокойство, часто приглашая Перри. Жаль, что вчера он не посмотрел ребенка. Сейчас девочка, быть может, и выглядит недурно (особенно если учесть вчерашние обстоятельства), но, вероятно, ее все-таки следовало показать медику.

Фрэнк услыхал имя аптекаря и, стараясь поймать взгляд мисс Фэрфакс, воскликнул:

— Перри! Мой друг Перри! Что о нем говорят? Он был здесь нынче утром? А как он теперь путешествует? Завел ли выезд?

Эмма вспомнила тот случай, на который Фрэнк намекал, и рассмеялась с ним вместе. Джейн притворилась, будто ничего не слышала, но по выражению лица было заметно, что в действительности слух ее не подвел.

— Вот так сон мне приснился! — вскричал Фрэнк. — Не могу вспомнить без смеха. А ведь она слышит нас, мисс Вудхаус, слышит! Это видно по ямочке на ее щеке, по улыбке, по тому, как безуспешно она пытается нахмурить брови. В эту самую минуту у нее перед глазами пробегают те самые строки ее письма, в которых она сообщила мне о намерении аптекаря обзавестись экипажем. Разве вы не видите? Она вспоминает ту мою нелепую оплошность и ни о чем другом не может думать, хотя делает вид, будто слушает общий разговор.

Джейн поневоле улыбнулась. Улыбка, длившаяся всего одно мгновение, еще не совсем погасла на ее губах, когда она, повернувшись к Фрэнку, тихо и не без смущения, но твердо произнесла:

— Для меня непостижимо, как вы можете упиваться этими воспоминаниями! Иногда они не позволяют себя отогнать, но чтобы нарочно их пестовать…

Он нашелся что ей возразить, причем ответ его был пространен и исполнен остроумия, но Эмма внутренне приняла сторону Джейн, а по пути домой, когда мозг ее сам собой занялся сравнением двух джентльменов, поймала себя на том, что, как ни радостно ей было видеть Фрэнка Черчилла, как ни искренна она была в своих дружеских чувствах к нему, превосходство мистера Найтли сделалось для нее еще очевиднее прежнего. Упоение этою мыслью довершило счастье и без того счастливого дня.

Вспоминая о Харриет, Эмма, быть может, временами еще испытывала мимолетную тревогу, ибо спрашивала себя, точно ли ее подруга могла так скоро излечиться от любви к мистеру Найтли и по искренней склонности принять предложение другого. Однако по прошествии нескольких дней последние сомнения рассеялись: приехали лондонские гости, а с ними и мисс Смит, и Эмма совершенно успокоилась, как только улучила час, чтобы потолковать с бывшей компаньонкой наедине. Это казалось непостижимо, но Роберт Мартин в самом деле совершенно вытеснил мистера Найтли из сердца Харриет, и теперь все ее надежды на счастье зависели от него.

Мисс Смит поначалу была немного не в своей тарелке и имела глуповатый вид, но стоило ей признаться в том, что она слишком много о себе возомнила и поддалась самообману, как вместе с этими словами рассеялись боль и смущение. Теперь Харриет могла, не сожалея о прошлом, радоваться настоящему и предвкушать будущее. И если до сих пор она опасалась неодобрения со стороны мисс Вудхаус, то и в этом отношении Эмма ее успокоила, от души поздравив с предстоящим замужеством. Тогда Харриет в мельчайших подробностях и с огромным удовольствием рассказала о вечере в амфитеатре Эстли и обеде на другой день. Откуда такой восторг? Теперь Эмма готова была признать: Роберт Мартин всегда нравился Харриет, и она, видя, что он по-прежнему любит ее, не смогла устоять. Ну а прочее так и осталось для мисс Вудхаус непостижимым.