— Никогда нам с вами не сойтись во мнении о нем! — воскликнула Эмма. — Это, однако, не удивительно. Для того чтобы считать мистера Фрэнка Черчилла малодушным, я оснований не имею, даже напротив: уверена, что он не таков. Мистер Уэстон не слеп и в собственном сыне непременно разглядел бы неразумную слабость. Между тем, вероятно, этот молодой человек в самом деле гораздо более уступчив, покладист и мягок, чем подобает быть вашему идеалу мужского совершенства. Полагаю, это так. Однако, лишая его одних преимуществ, кротость нрава дает ему много других.

— О да! Преимущество сидения на месте, когда следует быть в пути, преимущество жизни, наполненной лишь праздными удовольствиями, и преимущество любования собственной ловкостью в изобретении отговорок. Он всегда может сесть и написать цветистую эпистолу, изобилующую лживыми заверениями. Он убедил себя в том, что изобрел превосходный способ сохранения мира в семействе и у отца теперь не будет оснований для обид. Читать эти письма мне тошно.

— Ваше отвращение к ним исключительно. Всех, кроме вас, они удовлетворяют.

— Подозреваю, что миссис Уэстон отнюдь не удовлетворена. Женщина ее ума и душевной чуткости, занявшая место матери, но не ослепленная материнской любовью, едва ли может быть довольна фальшивыми оправданиями. А кроме того, кому, как не ей, обижаться отсрочками визита, цель которого — их с пасынком знакомство. Будь миссис Уэстон значительной персоной, он, осмелюсь предположить, давно бы уж явился, хотя приезд его был бы для нее куда менее важен. Неужто вы думаете, что сама ваша подруга этого не понимает? Что не повторяет мысленно этих же слов? Нет, Эмма, ваш молодой человек не может быть по-английски добросердечен, хотя очень может быть по-французски aimable[8], то есть иметь изысканные манеры и выражаться не без приятности. Будь он хоть сто раз любезен, в нем нет английской деликатности в отношении к чувствам других людей, а стало быть, нет и подлинного добросердечия.

— Вы, по-видимому, наперед утвердились в дурном мнении о нем.

— Я? Нисколько, — ответил мистер Найтли с явным неудовольствием. — Думать о нем дурно я не желаю и, как во всяком другом человеке, с радостью признал бы в нем хорошее. Однако мне никогда не случалось слышать ни о каких его добродетелях, не считая того что он росл, хорош собой и имеет приятные манеры.

— Даже если это все его достоинства, для Хайбери он подлинное сокровище. Нам здесь нечасто доводится видеть красивых молодых людей приличного воспитания. Не будем придирчивы и не станем требовать от него всех совершенств сразу. Представляете ли вы себе, мистер Найтли, какой фурор произведет у нас его появление? И в Донуэлле, и в Хайбери только и будет разговоров, что о нем. Он, мистер Фрэнк Черчилл, сделается в округе единственным предметом внимания и любопытства. Никто даже думать не сможет ни о чем другом.

— Простите мне мою горячность. Я рад буду знакомству с ним, ежели найду в нем дельного собеседника, но если он окажется болтливым фатом, то едва ли надолго займет мои мысли.

— Мне думается, что в беседе мистер Фрэнк Черчилл умеет приспособиться ко вкусу каждого. Он может и желает быть приятным для всех. С вами станет говорить о сельском хозяйстве, со мной о рисовании или музыке, и так далее. Имея общие познания обо всех предметах, он способен подхватить нить или сам вести беседу — как будет уместнее и учтивее. Почти обо всем он может прекрасно говорить. Таково мое о нем представление.

— Мое же представление таково, — с жаром возразил мистер Найтли, — что ежели его успехи в науке всем угождать и впрямь столь велики, то он самое невыносимое существо на земле. Двадцать три года от роду, а уже король в своей компании, великий мудрец и искушенный политик, умеющий подобрать ключи к любой душе, обратить любой талант собеседника в доказательство собственного превосходства и обильно расточаемой лестью выставить всех глупцами! Дорогая моя Эмма, ежели вы действительно встретите такого чванливого щенка, то и сами не пожелаете его терпеть.

— Прекратим говорить о нем! Мы оба предубеждены: вы против него, я в его пользу. Покуда он не приедет, мы с вами не поладим.

— Предубеждены? Что до меня, то я свободен от предубеждений.

— А я так вовсе нет, и нимало этого не стыжусь. Моя любовь к мистеру и миссис Уэстон делает меня очень пристрастной.

— Как вам угодно. Я же попросту не нахожу нужным думать об этом юнце месяц напролет, — произнес мистер Найтли с заметной досадой, побудившей Эмму скорее переменить предмет разговора, хотя она и не понимала, отчего ее свойственник так рассержен.

Невзлюбить молодого человека только за кажущееся несходство с собой — это было недостойно той подлинной широты ума, которую Эмма всегда считала присущей мистеру Найтли. Видеть в нем самонадеянность ей и прежде случалось, но до сих пор она даже на миг не предполагала, чтобы слишком высокое мнение о себе самом могло сделать его несправедливым к достоинствам других.

Как-то утром мисс Вудхаус и Харриет отправились прогуляться вдвоем. О мистере Элтоне, на взгляд Эммы, уже было сказано между ними столько, что с избытком хватило бы на целый день. Ни искупление собственных грехов, ни утешение подруги, казалось, уже не могли потребовать от нее большего, посему на обратном пути она принялась усердно направлять беседу в другое русло. Но как только ей показалось, будто викарий на время позабыт, его имя было произнесено опять. Заведя речь о том, до чего тяжко живется зимой обездоленным, в ответ она услыхала жалобное: «Ах как добр к беднякам мистер Элтон!» Тогда ей стало ясно, что пора испробовать новое средство.

В эту минуту барышни приблизились к дому, где жили миссис и мисс Бейтс. Эмма решила навестить их, чтобы присутствие людей посторонних на какое-то время заставило Харриет воздержаться от упоминаний о викарии. Искать повода для визита никогда не приходилось. Миссис и мисс Бейтс любили, когда их навещали, и Эмма знала, что те немногие, кто способен видеть в ней несовершенство, находят, будто, не посещая добрых старушек, она пренебрегает своей возможностью умножить скудные радости их жизни.

И мистер Найтли, и собственное сердце не раз намекали ей на это упущение, но над всеми укорами брала верх убежденность в том, что это ужасно неприятно — терять время подле двух надоедливых женщин, подвергая себя страшной опасности повстречаться с кем-нибудь из средних или низших слоев хайберийского общества. Простолюдины постоянно посещали этот дом, и потому Эмма предпочитала обходить его стороной, однако сегодня твердо решила зайти, заметив подруге, что если расчет ее верен, то сегодня им не придется слушать очередное письмо Джейн Фэрфакс.

Миссис и мисс Бейтс занимали верхний этаж в доме, принадлежавшем торговцам. В весьма умеренных размеров квартирке, где протекала вся жизнь двух скромных созданий, посетительниц встретили с большой сердечностью и даже благодарностью. Тихая опрятная старушка мать, сидевшая с вязаньем в самом теплом уголке, хотела уступить мисс Вудхаус свое место, а дочь, более деятельная и разговорчивая, едва не уморила гостий своею заботой и добротой: попечениями об их туфлях, изъявлениями признательности за визит, беспокойными расспросами о здоровье мистера Вудхауса, бодрыми заверениями в том, что матушка ее чувствует себя неплохо, и предложениями отведать извлеченных из буфета пирожных. Давеча их навестила миссис Коул: зашла на десять минуточек, но оказалась так любезна, что пробыла целый час. Так вот она взяла одно и похвалила. Быть может, мисс Вудхаус и мисс Смит тоже отведают? Это была бы для нее, хозяйки, большая честь.

Упоминание о Коулах с неизбежностью влекло за собой упоминание о мистере Элтоне. Мистер Коул, близкий друг викария, получал от него весточки, пока он отсутствовал. Эмма знала, чего следует ждать: сейчас непременно вспомнят его письма, примутся считать, сколько времени прошло со дня его отъезда, станут говорить о том, как много он получает приглашений, как умеет быть душой всякого общества и как многолюден был церемониймейстерский бал. Мисс Вудхаус слушала стойко, выказывая, где нужно, одобрительное внимание и то и дело с готовностью вставляя словцо, чтобы избавить от таковой необходимости Харриет.