— Столько думая о его женитьбе и так из-за нее огорчаясь, вы, Харриет, бросаете мне самый тяжкий из всех возможных упреков. При всем желании не могли бы вы больнее укорить меня за мою ошибку. Поверьте, я и не отрицаю своей вины. Обманувшись сама, я горько обманула вас и всегда буду сожалеть об этом. Не думайте, будто я могла забыть.

До глубины души взволнованная этими словами, мисс Смит смогла ответить лишь несколькими восклицаниями.

— Я не прошу, Харриет, чтобы вы сдерживали ваши чувства из сострадания ко мне, чтобы ради меня старались меньше думать о мистере Элтоне и реже его поминать. Нет, я прошу вас об этом ради вас самой, ради того, что много важнее моего комфорта. Я бы хотела, чтобы для собственного вашего блага вы научились лучше собою владеть, яснее сознавали свой долг и блюли приличия во избежание пересудов. Тогда вы сберегли бы свое здоровье, защитили доброе имя и вернули себе утраченный покой. Только по этой причине прошу я вас не говорить более о мистере Элтоне. Она, эта причина, очень серьезна, и мне жаль, что вы не сознаете ее в полной мере и не руководствуетесь ею в жизни. Собственная моя боль играет здесь второстепенную роль. Прежде всего я желала бы уберечь от боли вас. Признаюсь, я уж не раз думала: «Нет, Харриет не забудет о том, что должна… вернее, о том, что было бы с ее стороны проявлением доброты ко мне».

Последний довод воздействовал на чувства мисс Смит сильнее всех предыдущих. Сама мысль, что ее благодарности и внимания мисс Вудхаус, которую так горячо любит, недостаточно, оказалась для нее мучительна. Утешительные заверения Эммы смягчили боль, но урок был усвоен достаточно твердо, чтобы Харриет и в дальнейшем вела себя подобающе.

— О, мисс Вудхаус! Вы мой самый, самый лучший друг! Никто с вами не сравнится, никто так много для меня не сделал, никого я так не люблю! О как я могла быть столь неблагодарной!

И эти слова, и голос, каким они были сказаны, и отчаянные взоры, их сопровождавшие, глубоко тронули Эмму. Никогда прежде она так не любила Харриет, никогда так высоко не ценила ее дружбы. «Ничто в человеке не может быть прекрасней и притягательней нежного сердца, — подумала Эмма впоследствии. — Сердечная теплота вкупе с искренностью в обращении сильнее располагает к себе, чем самый ясный разум. Потому-то все так любят и папеньку моего, и Изабеллу. Сама я лишена этой добродетели, но умею ценить ее и уважать. В том, что касается очарования и блаженства, которые дарит человеку мягкое сердце, Харриет стоит гораздо выше меня. Милая Харриет! Я не променяю тебя даже на самую трезвомыслящую, дальновидную и мудрую из всех женщин. Ох уж эта Джейн Фэрфакс с ее холодностью! Харриет стоит сотни таких. А как будущей супруге ей и вовсе цены нет. Не стану называть имен, но счастлив тот мужчина, который разлюбит Эмму и полюбит Харриет!»

Миссис Элтон впервые предстала перед хайберийцами в церкви. Хотя внимание многих прихожан было в тот день отвлечено от молитвы, удовлетворить своего любопытства одним лишь взглядом на женщину, сидящую на скамье, они не сумели, посему все надежды возлагались на послесвадебные визиты: только при личном знакомстве с женой своего викария местное общество могло определить, очень ли она хороша, просто хороша или же не хороша вовсе.

Движимая не столько нетерпением, сколько гордостью и желанием соблюсти приличия, мисс Вудхаус решила не откладывать посещение пастората слишком надолго. Харриет она сочла нужным взять с собой, чтобы момент наибольшей неприятности миновал скорее.

Входя в дом мистера Элтона, Эмма не могла не вспоминать, как гордилась своей хитростью тремя месяцами ранее, когда зашла сюда якобы затем, чтобы перешнуровать ботинок. Ей мгновенно припомнились тысячи досадных мелочей: комплименты, стишки, нелепейшие оплошности. Бедняжка Харриет, разумеется, тоже едва ли могла позабыть все это, но держалась превосходно, разве что казалась несколько бледной и почти все время молчала. Визит, как и следовало ожидать, продлился недолго, чему немало способствовало овладевшее Эммой смущение. Ум ее так был занят неприятными мыслями, что она не сумела даже составить сколько-нибудь полного мнения о супруге викария и впоследствии, отвечая на вопросы, могла говорить лишь ничего не значащие общие фразы: дескать, миссис Элтон изящно одета и очень мила.

На самом же деле эта леди не понравилась мисс Вудхаус. Стараясь не быть придирчивой, Эмма все же подозревала, что подлинного изящества в ней нет, а есть лишь развязность, даже несколько чрезмерная для молодой женщины, без году неделя замужней и совершенно еще чужой для местного общества. Лицо у нее было довольно миловидно, но ни в чертах ее, ни во взгляде, ни в голосе, ни в манере держаться Эмма не усмотрела и не предполагала усмотреть ничего изысканного.

Что до самого мистера Элтона, то его обращение не показалось… Но нет, Эмма не могла себе позволить неосмотрительного или колкого замечания в адрес викария. Принимать визитеров с поздравлениями по случаю свадьбы — это всегда неловко, и мужчина должен быть воплощением светскости и такта, чтобы с честью выдержать такое испытание. Даме проще: ей помогает красивый наряд, да и застенчивость тоже считается ее украшением, меж тем как джентльмен может полагаться лишь на собственный здравый смысл. Подумав о том, каково бедному мистеру Элтону находиться в одной комнате с тремя женщинами: той, на которой он женат теперь, той, на которой хотел жениться, и той, на которой его хотели женить, — Эмма почла за лучшее не удивляться ни его виду, не слишком умному, ни избытку показной непринужденности при отсутствии подлинной.

— Что ж, мисс Вудхаус, — молвила мисс Смит по выходе из пасторского дома, так и не дождавшись, чтобы ее подруга заговорила первой. — И как она вам показалась? Очаровательна, не так ли?

Немного помешкав, Эмма ответила:

— Да, очень… очень приятная молодая дама.

— По-моему, она красива. Изрядно красива.

— Одета вкусом: платье очень изысканное…

— Совсем не удивительно, что он в нее влюбился.

— Да, удивляться не приходится, да и мог ли он пройти мимо, когда подвернулась девица с приданым!

— Полагаю, — вздохнула Харриет, — она очень привязана к нему.

— Быть может. Но не всякому мужчине суждено жениться на той, кто его действительно любит. Мисс Хокинс, вероятно, хотелось иметь свой дом, вот она и рассудила, что лучшего предложения едва ли дождется.

— Да, — согласилась Харриет. — Не только она, а и вообще любая женщина не могла бы мечтать о лучшем. Что ж, я от всего сердца желаю им счастья. Теперь, мисс Вудхаус, я думаю, мне уж не так тяжко будет их видеть. Он все такой же неотразимый, но теперь, когда женат, это уже другое дело. Нет, мисс Вудхаус, вы и вправду больше за меня не бойтесь. Я могу просто сидеть и восхищаться им, почти не страдая. Знать, что он хорошо устроил свою судьбу, — большое утешение для меня. Миссис Элтон показалась мне очаровательной — как раз такой, какой он заслуживает. Счастливица! Он зовет ее Огастой — как чудесно!

Когда Элтоны явились в Хартфилд с ответным визитом, Эмма сумела увидеть больше и рассудить лучше. Пользуясь тем, что Харриет рядом не оказалось, а викария занимал папенька, мисс Вудхаус могла обратить все свое внимание на миссис Элтон и за четверть часа беседы с ней совершенно убедилась в том, что это женщина пустая и до крайности самодовольная: мнит себя блистательной особой, выше которой никого нет в целой округе, однако держится фамильярно и манеры имеет такие, какие прививаются в дешевых пансионах. Все ее понятия почерпнуты от людей определенного положения и рода занятий, посему она если и не глупа, то, несомненно, невежественна. Общество такой супруги не окажет на мистера Элтона благотворного влияния.

Харриет составила бы ему гораздо лучшую партию. Не будучи умна и изысканна сама, она ввела бы его в общество тех, кто обладает этими свойствами. Ну а мисс Хокинс, ежели судить по ее самодовольству, всех затмевала в своем кругу и лучших знакомств предложить не могла. Зять, живущий под Бристолем, был главной гордостью миссис Элтон, а сам он гордился тем, что имеет собственный дом и выезд.