— Догадывались ли вы, — продолжила Харриет, — что он в нее влюблен? Вы-то, пожалуй, могли: ведь вы во всякое сердце умеете проникнуть, но никто, кроме вас…
Она покраснела, а Эмма заметила:
— Честное слово, я начинаю сомневаться в своей проницательности. Неужто вы в самом деле спрашиваете меня, Харриет, известно ли было мне о любви Фрэнка Черчилла к другой, меж тем как я — пусть даже не открыто, а молчаливо — одобряла ваши чувства к нему? Нет, еще час назад я не сомневалась в его полнейшем равнодушии к Джейн Фэрфакс. Будьте уверены: если бы я о чем-то подозревала, то непременно должным образом предостерегла бы вас.
— Меня? — в недоумении воскликнула Харриет. — Но от чего? Не думаете же вы, будто я влюблена в мистера Черчилла?
— Я рада видеть в вас такую стойкость, — улыбнулась Эмма. — Но стоит ли отрицать, что совсем еще недавно вы сами вполне ясно намекнули мне о своем неравнодушии к нему?
— К нему? Никогда, никогда я такого не говорила! Дорогая мисс Вудхаус, как вы могли так неверно понять меня? — Мисс Смит в расстройстве отвернулась.
— Но, Харриет, что вы хотите этим сказать? — возмутилась Эмма после секундного замешательства. — Боже правый! Что вы имеете в виду? Я неверно вас поняла? Следует ли из этого заключить…
Более она не могла вымолвить ни слова. Голос ее прервался, и она села, в страхе ожидая ответа Харриет. Та стояла в некотором отдалении, отвернувшись, поэтому ответила не сразу, а когда наконец заговорила, то выказала такое волнение, что Эмма напряглась еще больше.
— Я и подумать не могла, что вы так меня поймете! Конечно, мы с вами условились не называть имен, но ежели принять во внимание, как несказанно этот джентльмен возвышается над всеми, то можно ли было подумать о ком-либо другом? Мистер Черчилл! Да разве кто-нибудь взглянет на него, если рядом тот, кого я имела в виду? Да он ничто в сравнении с ним. Мой вкус, право, достаточно развит, чтобы я понимала это, и для меня непостижимо, как вы могли так ошибиться! Если б мне не показалось, будто вы одобряете мои чувства, я бы запретила себе думать о нем, ибо даже это, вероятно, слишком большая дерзость с моей стороны. Если б вы не сказали мне, что бывают и не такие чудеса, не такие неравные браки (слова в точности ваши!), я бы не посмела дать волю… не отважилась надеяться… Но ежели вы, знакомая с ним от рождения…
— Харриет! — вскричала Эмма, решительно овладев собой. — Во избежание новой ошибки будем говорить прямо. Вы говорите о… мистере Найтли?
— Ну конечно же! Никого другого я не могла иметь в виду. И мне казалось, это было вполне ясно из того, что я тогда говорила.
— Не вполне, — возразила Эмма с притворным спокойствием. — Все ваши тогдашние слова могли быть отнесены, как мне показалось, к другому человеку. Я почти нисколько не сомневалась, что вы говорите о Фрэнке Черчилле и о той услуге, которую он вам оказал, защитив вас от цыган.
— Но, мисс Вудхаус, вы забыли…
— Дорогая моя Харриет, я прекрасно помню суть нашего разговора. Я сказала, что ваше чувство меня не удивляет и даже представляется вполне естественным после такой услуги. Вы согласились со мной, выказав горячую признательность тому джентльмену. Помнится, вы даже описали, какое ощутили волнение, когда он пришел вам на помощь. Все это живо в моей памяти.
— Ах, боже мой! Теперь я понимаю, о чем вы подумали, но я-то имела в виду совсем другое: не мистера Фрэнка Черчилла и не цыган. Нет! — воскликнула девушка. — Я говорила о том, что имеет в моих глазах гораздо большую ценность: о том, как мистер Найтли пригласил меня на танец, когда мистер Элтон отказался танцевать со мной, а других свободных кавалеров не нашлось. Вот это было благородство! Увидев в мистере Найтли такую доброту и такое великодушие, я поняла, насколько он выше всех, кто живет на земле!
— Господи! — воскликнула Эмма. — Какое обидное, какое прискорбное недоразумение! Что же нам делать?
— Вы бы, наверное, не одобрили моих чувств, если б сразу поняли меня правильно? Как бы то ни было, ежели бы я вправду имела в виду того, другого, теперь мое положение оказалось бы хуже не придумаешь. Ну а так… возможно…
На несколько мгновений она умолкла — молчала и Эмма, — потом продолжила:
— Я понимаю, мисс Вудхаус, вы не можете не видеть различия между ними; не можете не думать, что один еще во сто миллионов раз больше мне неровня, нежели другой — но надеюсь… если предположить… как ни странно это покажется… Вы ведь сами говорили: случаются и не такие чудеса. Случается, что супруги еще более неравны по положению, чем мистер Фрэнк Черчилл и я. Посему, если подобное бывало уже и раньше… если на мою долю выпадет этакое счастье, которого не выразишь словами… если мистер Найтли не смутится нашим неравенством, я надеюсь, что вы, дорогая мисс Вудхаус, тоже не станете возражать и чинить мне препятствия: вы слишком добры для этого, я уверена.
Харриет стояла возле окна, и Эмма, обернувшись к ней, в испуге торопливо произнесла:
— У вас есть основания полагать, что ваши чувства небезответны?
— Да, — сказала Харриет скромно, но вполне твердо и без страха. — Не могу этого отрицать.
Эмма тотчас отвела взор и, погрузившись в глубокое раздумье, несколько минут сидела молча, без движения. Этого времени ей оказалось достаточно, чтобы исследовать собственное сердце. Ум ее, едва в нем зародилось подозрение, дал мысли быстрое развитие. За догадкой последовало допущение, а за допущением и полное признание истины. Чем это хуже для Эммы, что подруга влюблена не в мистера Черчилла, а в мистера Найтли? Отчего надежды Харриет на взаимность так больно ранят ее? У нее в мозгу с быстротой стрелы пронеслось: женой мистера Найтли может сделаться только одна девушка — она сама.
В эти же несколько минут перед глазами Эммы промелькнули и ее поступки. Не только собственное сердце, но и собственное поведение предстало перед ней так ясно, как никогда прежде. До чего же дурно она обошлась с Харриет! Дурно, неосмотрительно, неделикатно, безрассудно, бесчувственно! Как слепа она была, как неразумна! Сознание своей вины поразило Эмму с ужасающей силой, и в мыслях она бранила себя нещадно. И все же у нее достало сил казаться невозмутимой и даже благодушной. К этому ее принудило не вполне утраченное, невзирая на совершенную ошибку, уважение к себе, стремление сохранить внешнее достоинство, а также нежелание обидеть Харриет: едва ли та, которая надеялась на взаимность со стороны мистера Найтли, нуждалась в сострадании, но и огорчить влюбленную девицу холодностью было бы несправедливо. Чаяния мисс Смит заслуживали участия не только потому, что самой Эмме не мешало знать, насколько далеко они простираются, но и потому, что Харриет не совершила такого преступления, за которое ее следовало бы лишить добровольно подаренной и выпестованной дружбы и которое оправдало бы презрение к ней со стороны той, чьи советы еще ни разу не довели ее до добра. Посему Эмма, выйдя из раздумья и обуздав свои чувства, снова повернулась к Харриет и теперь в более приветливой манере возобновила разговор. О невероятной помолвке Джейн Фэрфакс, первоначальном предмете их беседы, обе барышни совершенно позабыли, ибо ни о чем другом не могли думать, кроме как о мистере Найтли и о себе.
Харриет, предававшаяся не самым неприятным размышлениям, была тем не менее рада их прервать по просьбе такого мудрого судьи и такого дорого друга, как мисс Вудхаус, чей тон снова сделался ласков. Стоило ей выказать интерес, и Харриет с восторгом, хотя и не без трепета, изложила всю историю своих надежд. Собственный трепет Эмма скрывала лучше, однако он не был слабее. Голос ее не дрожал, но в душе творилось то смятение, которое не могло не возникнуть вследствие такого внезапного разоблачения себя самой, такого пугающего осознания угрозы, такого странного смешения неожиданных и непонятных чувств. Слушая подругу, она внутренне страдала, хоть внешне была терпелива. Тому, что Харриет говорила сбивчиво и непоследовательно, часто путаясь и повторяясь, удивляться не приходилось. Не форма рассказа, а суть его огорчала Эмму, которая к тому же и сама вспоминала обстоятельства, свидетельствовавшие о том, сколь переменилось мнение мистера Найтли о мисс Смит.
