— Но если Диксоны станут это отрицать, мы принуждены будем заключить, что фортепьяно куплено Кэмпбеллами.
— Нет, я уверена: оно не от Кэмпбеллов. И мисс Фэрфакс это знает, иначе первым делом подумала бы на них. Но она растерялась и ничего не смогла сказать определенно. Быть может, вас я и не убедила, но сама убеждена: главный виновник — мистер Диксон.
— Вы, право, обижаете меня, ежели думаете, будто я мог не внять вашим доводам. Вы совершенно подчинили себе мой разум. Сперва, когда я полагал, что вы, как и все, приписываете подарок полковнику Кэмпбеллу, мне виделось в этом только лишь естественное проявление отеческой доброты и более ничего. Потом вы упомянули миссис Диксон, и я понял: вероятнее всего, пианино прислано в знак теплой женской дружбы, — ну а теперь я смотрю на него не иначе как на любовное приношение.
Продолжать было, по-видимому, уже ни к чему: мистер Фрэнк Черчилл выглядел так, будто в самом деле искренне уверился в правоте Эммы, поэтому она более ничего не сказала, заговорив о другом предмете. Ужин завершился, подали десерт, вошли дети: гости стали о чем-то их спрашивать, за что-то хвалить, продолжая между прочим о том о сем беседовать друг с другом. Одни замечания выделялись остроумием, другие — глупостью, в основном же это было не хуже и не лучше того, что повторялось изо дня в день: устаревшие новости, тяжеловесные шутки.
Вскоре после того как леди перешли из столовой в гостиную, стали прибывать другие дамы, которые не были приглашены к ужину. Вошла и мисс Смит. Любуясь своею милой маленькой подругой, Эмма, быть может, и не находила в ее манерах особого достоинства или изящества, зато видела цветущее очарование и подкупающую безыскусственность, а также от всей души радовалась бодрому и легкому расположению духа. Чуждая излишней сентиментальности, Харриет веселилась, облегчая боль разочарования в любви. Кто бы угадал, глядя на нее, сколько слез она пролила недавно? Находиться в обществе, где все, включая ее самое, нарядно одеты, сидеть, улыбаться и ничего не говорить, а просто быть хорошенькой — для счастья настоящего момента ей более ничего и не требовалось. В отличие от мисс Смит мисс Фэрфакс имела горделивый вид и горделивую поступь, но Эмма подозревала, что Джейн могла бы позавидовать Харриет и охотно согласилась бы терпеть муки той, которая любила (пускай даже безответно, пускай даже мистера Элтона), в обмен на опасное удовольствие сознавать, что сама любима мужем своей подруги.
Многолюдность собрания избавляла Эмму от необходимости беседовать с мисс Фэрфакс. Говорить о пианино ей не хотелось. Она уверена была, что уже разгадала секрет, а притворные выражения любопытства считала нечестностью и потому намеренно держалась в стороне. Другие же наперебой кинулись поздравлять счастливую обладательницу инструмента, и Эмма заметила на лице Джейн краску — краску вины, которую та ощущала, говоря о своем «славном друге полковнике Кэмпбелле».
Миссис Уэстон, обладательница доброго сердца и музыкального слуха, более других заинтересовалась новостью дня, и мисс Вудхаус не могла не улыбаться, видя настойчивость ее расспросов. Ей так много хотелось узнать и сказать о звучании струн, о клавишах и педалях, что она не замечала того нежелания говорить об этом предмете, которое сама Эмма столь ясно читала на лице прекрасной героини.
Вскоре к дамам стали присоединяться джентльмены. Первым был Фрэнк Черчилл — первым и самым неотразимым. Поклонившись en passant[10] мисс Бейтс и ее племяннице, он прямиком направился в ту часть гостиной, где сидела Эмма, и, пока не смог сесть с ней рядом, не садился вовсе. Она представила себе, о чем подумали те, кто их видел. Мисс Вудхаус была его предметом — никто не мог не заметить этого. Рекомендовав ему мисс Смит, она при удобном случае услышала его мнение о своей подруге: никогда прежде не видал он такого милого личика и такой восхитительной наивности. А Харриет призналась, что усматривает в мистере Фрэнке Черчилле некоторое сходство с мистером Элтоном, хотя это, конечно, слишком уж сильный комплимент. Мисс Вудхаус, обуздав негодование, молча отворотилась.
При виде Джейн Фэрфакс Эмма и ее новый знакомый многозначительно улыбнулись друг другу, но от разговоров об этой особе разумнее было воздержаться. Он сказал только, что ему давно уж наскучило сидеть в столовой, что он терпеть не может засиживаться в мужском обществе после ужина и всегда выходит одним из первых. Отец его, мистер Найтли, мистер Кокс и мистер Коул, когда он их покидал, с большим увлечением толковали о каких-то приходских делах. То время, что он провел с ними, было, однако, вполне приятным: все они держались как подобает джентльменам и рассуждали очень здраво. О Хайбери в целом — о славном селении, где так много живет почтенных семейств, — мистер Фрэнк Черчилл отозвался с такой похвалой, что мисс Вудхаус даже показалось, будто до сих пор она слишком мало ценила родные места. Спросив о том, каково йоркширское общество и дружны ли обитатели Энскома со своими соседями, Эмма по ответам заключила, что Черчиллы ездят только в некоторые чрезвычайно богатые и знатные дома, расположенные довольно далеко от поместья. Даже и тогда, когда время уж назначено и приглашение принято, миссис Черчилл в последнюю минуту может отказаться ехать под предлогом недомогания или дурного расположения духа. К новым людям она и вовсе никогда не ездит. Сам Фрэнк имеет кое-какие знакомства, но для того, чтобы навестить друзей или пригласить кого-то на ужин, ему зачастую приходится прилагать немалые усилия. Из всего этого Эмма заключила, что в Энскоме молодой человек ведет жизнь более уединенную, чем хотел бы вести, и что сливки хайберийского общества могли подарить ему то, чего он не получал дома. Между тем Черчиллы очень его ценили. Он не хвалился, но и без хвастовства было ясно: племянник мог влиять на тетку даже тогда, когда она не желала слушать мужа. Эмма, смеясь, сказала об этом, и мистер Фрэнк Черчилл признался, что, пожалуй, ему и вправду — если не сразу, то со временем — удается убедить тетушку почти во всем. Пару раз, однако, он все же терпел поражение. К примеру, как ни велико было его желание отправиться за границу и как ни старался он добиться от миссис Черчилл разрешения — все напрасно. С тех пор минул год. Теперь жажда дальних странствий стала в нем слабеть. О второй своей неудаче мистер Фрэнк Черчилл не рассказал, но Эмма предположила, что дело касалось его стремления исполнять сыновние обязанности.
— Я давеча сделал ужасающее открытие, — молвил он после непродолжительного молчания. — Завтра будет уже неделя, как я гощу в Рэндалсе: позади половина отпущенного мне срока, — никогда прежде не замечал, чтобы время летело так быстро. Целая неделя минула, а я, кажется, едва-едва начал наслаждаться моим пребыванием здесь. Только-только познакомился я с миссис Уэстон и остальными…
— Быть может, теперь вы жалеете о том, что полностью потратили один из немногих дней на стрижку волос?
— Нет, — улыбнулся Фрэнк Черчилл. — Об этом я нисколько не жалею. Я лишь тогда бываю рад видеть друзей, когда не сомневаюсь, что и им мой вид приятен.
Теперь все джентльмены уже были в гостиной, и Эмме пришлось на несколько минут прервать беседу с мистером Фрэнком Черчиллом, чтобы уделить внимание хозяину. Когда тот отошел, она вновь обратила взгляд на нового друга: в эту минуту он пристально смотрел на мисс Фэрфакс, сидевшую прямо против него.
— В чем дело? — спросила Эмма.
Он вздрогнул:
— Благодарю, что вывели меня из задумчивости. Боюсь, я мог показаться неучтивым, но мисс Фэрфакс до того странно причесалась… До того странно… Я засмотрелся, потому что в жизни не видывал ничего столь невообразимого. Ну и завитки! Такой прически ни одна другая дама не носит. По видимости, это плод собственной ее фантазии. Или так модно нынче в Ирландии? Не спросить ли мне у ней самой — как вы полагаете? Да! Я пойду и спрошу. А вы посмотрите, как она примет мой вопрос: покраснеет или нет.
