Но папа… Он не может справиться с этой разъедающей виной, особенно когда смотрит на меня и видит перед собой живую копию своей жены. Смыв с волос безумный розовый цвет, я стала похожа на нее еще сильнее, и эта схожесть, казалось, причиняла ему невыносимую боль.

Он смотрел на меня таким взглядом, полным раскаяния и невысказанной любви, что у меня самой защипало в носу, перехватило дыхание. Слезы хлынули из глаз прежде, чем он успел произнести хоть слово.

— Прости меня, дочка.

— Пап, — я бросилась к нему на шею и крепко обняла.

Руки отца притянули в ответ, отчего живот заныл от боли еще сильнее. Но я терпела… ради него…

— Ты так на нее похожа! Так похожа на Мари, — папа шмыгнул носом.

Тоже плачет.

— Такая же красивая, как и мама. Моя девочка, моя маленькая дочка! Я тебя сберегу и никому не позволю причинить вред! — он взял мое лицо в свои руки и поцеловал в лоб.

— Я не злюсь на тебя. Не плачь, пожалуйста, — его боль разрывала мне сердце.

Папа никогда не говорил о маме. При каждой моей попытке что-то сказать или спросить о ней, он кричал или просто уходил. А теперь… теперь было все по-другому.

Кажется, мы даже стали ближе, когда поговорили вот так, без всяких стен, как есть, обнажая свои чувства и показывая свои уязвимости.

— Я люблю тебя, Эсфирь! Моя звездочка!

— Я тоже люблю тебя, пап!

Он отпустил меня и поспешно вытер слезы кончиками пальцев, стараясь вернуть на лицо подобие прежней суровости.

— Там к тебе учительница пришла по рисованию.

— Хорошо, я оденусь и спущусь, — улыбаясь, целую его в щечку. — Спасибо, что поддержал мою идею насчет учебы.

— Моя принцесса получит все, что захочет.

— Не уверена, что получится поступить, но я хотя бы попробую! — говорю ему честно я.

— Получится, родная! Не сомневайся! — папа подмигивает мне и уходит.

С прекрасным настроением я собираюсь и спускаюсь вниз, чтобы познакомиться с учительницей, которая будет готовить меня к вступительным экзаменам. Если я успею за два месяца подготовиться, то смогу попробовать поступить уже в этом году!

Воодушевлённая, спускаюсь по лестнице и встречаюсь со строгим взглядом пожилой леди. Ее очки мне сразу не нравятся. Из-за них учительница похожа на злобную фею-крёстную. Очень злобную!

— Здравствуйте, я Эсфирь!

Она поправляет свои очки и оглядывает меня с ног до головы.

— Вы опоздали, юная леди!

— Извините, я проспала.

— Меня зовут Зинаида Рахманова, и у нас осталось всего лишь два часа, желательнее поторопиться!

— Да, конечно! — я указала ей рукой нужный путь.

Мастерская, в которой я работала, была оборудована не только под рисование. Здесь я занималась и лепкой, и вышиванием, и мозаикой. Повсюду висели мои творческие работы, на которые с порога уставилась Зинаида Рахманова.

— У вас есть потенциал, но над стилем надо еще работать и работать, — сложив руки за спину, она расхаживала, изучая стены. — Нет понимания основ, мазки неуверенные, какие-то хаотичные. Свободный стиль не всегда приводит к успеху! Не уподобляйтесь современным циркачам, которые называются художниками, а вместо кисточки используют бюст или пятое место! — она опустила очки на переносицу и посмотрела на меня с прищуром. — Надеюсь, вы не из их числа?

— Н-нет! — сглотнув, неуверенно ответила я, не совсем понимая, о чем женщина говорит. — Может, приступим?

Мне не терпелось начать. Я хотела доказать Зинаиде Рахмановой, да и самой себе, что чего-то стою. Но научиться рисовать «правильно», как она выражалась, чтобы через академический стиль выразить тот хаос, что творился у меня в душе, оказалось не так-то легко. Да и сама Зинаида Рахманова оказалась настоящим цербером.

Все два часа я рисовала бесконечные натюрморты с яблоками, сливами и грушами, которые точно будут сниться мне в кошмарах!

Потом мы решили все-таки продлить наше занятие, потому что я оказалась «запущенной» по ее мнению. Следующие два часа она заставляла меня мучить гипсовые головы, вырисовывая каждый проклятый завиток их волос. Штриховка, светотень… Боже, как же это было скучно!

Мои пальцы немели, а сердце рвалось на свободу, к экспрессии, к тому безумному танцу красок, который жил внутри меня. Я любила свободный стиль, и в этом была моя изюминка, моя уникальность, а Зинаида Рахманова пыталась загнать меня в рамки академических канонов.

После первого урока, едва попрощавшись с Рахмановой, я, расстроенная, словно выжатый лимон, поплелась в свою комнату. Хотелось забиться в угол и выть от бессилия. Это, в принципе, я и собиралась сделать, пока случайно не заметила красную коробку, оставленную кем-то на подоконнике.

Смахнув слезы с ресниц, я подошла поближе и взяла ее в руки. Это оказалась малина в шоколаде!

В этот момент мне так хотелось кому-нибудь нажаловаться на свою проблему, но вместо этого я напала на сладости, которые взялись не пойми откуда в моей комнате. Я плачу и ем, ем и плачу, не в силах остановить этот поток слез и заедание горя.

— Эсфирь? Что случилось?

Не знаю зачем, но я прячу коробку под кровать и быстро вытираю рот от шоколада. Потом вспоминаю, что уже не маленькая и могу есть все, что мне захочется. Никто, тем более, не запрещал!

От этого начинаю плакать еще сильнее. Эстер подходит и усаживается рядом прямо на полу.

— Эсфирь…

— Я хочу снова покрасить волосы в розовый! — заявляю я ей, пряча лицо ладонями.

— Хорошо, покрасим, ты из-за этого расстроилась?

— Нет! У меня совсем не получается рисовать, я абсолютная бездарность!

Эстер убирает мои руки с лица и заглядывает в глаза.

— Кто тебе такое сказал?

— Учительница…

Она нахмурилась.

— Значит, тебе нужно поменять преподавателя по рисованию. Не твоя вина, что женщина не смогла рассмотреть в тебе потенциал, Эсфирь! Ты очень талантлива, я видела твои работы.

— Но она сказала, что…

— Не важно, что она сказала. Тебе ведь нравится рисовать?

Я киваю.

— Нравится то, что получается?

Снова киваю.

— И другим нравится, верно?

Третий раз соглашаюсь.

— Так почему ты решила, что мнение одного человека способно перечеркнуть все твои труды? Возможно, у тебя что-то не получается, но это не повод расстраиваться, наоборот, нужно вырасти, настроиться и победить своего Голиафа, поняла? А если учительница тебя только упрекает и не помогает в этом, так мы ее поменяем!

— Правда?

— Правда.

Я обняла Эстер, положив свою голову ей на плечо.

— Но я все равно хочу вернуть свой розовый, — нервно вздыхая, говорю ей я.

— Хорошо, покрасим, — уступила она мне, поглаживая по голове.

Внезапно раздался оглушительный грохот, сотрясающий весь дом.

— Ч-что это было⁈ — в ужасе воскликнула Эстер, поднимаясь на ноги. Ее глаза были полны испуга.

— Не знаю! — прошептала я, дрожа всем телом.

В дверь постучали, и мы обе подпрыгнули с визгом, вцепившись друг в друга.

— Госпожа, на резиденцию напали, нам срочно нужно уходить!

— Бери куртку! — командует Эстер, хватая свою сумку и пальто.

Я подбегаю к шкафу и только потом вспоминаю, что она висит внизу, в прихожей.

— Она на первом этаже.

Эстер идет к двери, чтобы открыть ее охраннику.

— Тогда самую теплую кофту!

— Нет времени на одевание, прошу, госпожа, — говорит мужчина, видя мои метания у шкафа.

За ним я замечаю еще несколько вооруженных бойцов. Их лица мне не знакомы, новых охранников папа нанял сразу после моего похищения.

Я успеваю выхватить худи и шарф, прежде чем меня подхватывают и выталкивают в коридор. Ноги заплетаются, но цепкие пальцы охранника держат крепко.

— А папа? — я оглядываюсь из стороны в сторону в поисках его. — Где он?

— Не беспокойтесь, с ним тоже охрана.

Эстер бежала за нами. Так как она не была из нашей семьи, ее никто не прикрывал. Таковы были правила. Охрана заботилась только о Коганах.