— Я умею! — буркнул он.
— Умеешь? — Григорий прищурился. — А кто вчера на тренировке от замаха уворачивался, вместо того чтобы блок ставить? Кто строй ломал?
Я промолчал, но мысленно был полностью согласен с отцом. Я знал не только от Григория, но и от других дружинников, что занимались с детьми дружинников готовя новых воинов с малых лет, что Сева на занятиях, мягко говоря, валяет дурака. Ему хотелось сразу в бой, рубить врагов и получать награды, а вот монотонная работа… отработка ударов и скучная дисциплина наводили на него тоску.
Пару раз я порывался поговорить с ним, объяснить, что без пота крови не сберечь, но Григорий меня останавливал. «Не лезь, — говорил он мне тогда. — Если сам не поймёт, то и в дружине ему делать нечего. Пусть лучше землю пашет, целее будет».
И я уважал этот подход. В конце концов кумовство может погубить дружину быстрее, чем вражеские стрелы. Но с другой стороны мне было жалко Севу, ведь дружинники стояли в иерархии выше простых крестьян. Намного выше…
— Марш за стол, герой, — подтолкнул его Григорий. — Силы тебе понадобятся, завтра двойную норму на тренировке отрабатывать будешь.
Сева тяжело вздохнул, но спорить не посмел. Авторитет Григория в семье был непререкаем.
Обед прошёл в семейной обстановке. Глафира хлопотала, подкладывая мне лучшие куски; Иван, сидя на высоком стульчике, размазывал кашу по столу и что-то весело гулил; а Ива то и дело пыталась рассказать мне про свои приключения в лесу. Я слушал, кивал, ел вкуснейшие щи, и на душе становилось теплее.
Отобедав и поблагодарив родню за хлеб-соль, я поднялся, ведь дел было невпроворот.
— Спасибо, хозяюшка, — поклонился я Глафире. — Всё было очень вкусно.
— Заходи почаще, Дима, — попросила она. — А то совсем заработался.
Выйдя на улицу, я вдохнул полной грудью.
Прошла неделя, и воздух в Курмыше стал, кажется, даже чище. Может, грубо звучит, но когда владыка Филарет наконец-то отбыл, я вздохнул с облегчением.
Епископ уехал не с пустыми руками, он забрал причитающуюся церкви долю добычи. Причём, к моему удивлению и немалому удовольствию, он распорядился ею весьма по-хозяйски. Часть добычи пойдёт на закупку всего необходимого для нашего строящегося храма: икон, утвари, дорогих красок для росписи стен. Обещал даже выписать артель богомазов из Москвы, как только стены просохнут.
Но самое главное — с меня свалилось ярмо долга.
— Ну, Дмитрий Григорьевич, — сказал Варлаам, провожая взглядом начальство и потирая руки, — теперь заживём. Ссуду твою Владыка велел считать погашенной. Из той доли, что мы забрали, половину он записал в счёт твоих семисот пятидесяти рублей. Так что мы в расчёте.
— Слава Богу, — искренне ответил я.
Быть должником церкви в пятнадцатом веке удовольствие ниже среднего. А теперь я был чист, храм строился уже, по сути, на трофейные деньги, а не за мой счёт, и моя совесть была спокойна.
С отъездом епископа решилась и вторая проблема. Мастера-плотники и каменщики, которых пригнали на стройку церкви, остались в моём распоряжении.
Я собрал старших мастеров у реки.
— Значит так, — сказал я, разворачивая на пне грубый берестяной чертёж. — Церковь подождёт с недельку. Сейчас мне нужно вот это.
Они сгрудились над пергаментом и в глазах я видел понимание. Это были профи своего дела. Тем более я уже знал, что большинству из артели приходилось уже строить водяные колёса. Но только верхнебойные, подливные и среднебойные. Так что понимание, что я от них хочу, у них было. Показав место, где, как мне казалось, будет идеальное место для колеса, начались споры, как лучше всё сделать. Я послушал их немного, и поняв, что они в этой теме разбираются получше меня, пошёл в сторону терема.
Нижний Новгород ждал. Мне нужно было продать камни, закупить товары и, наконец, превратить награбленное в ресурсы для развития.
Вечером, когда я перебирал вещи в спальне, сзади подошла Инес.
— Возьми меня с собой, — промурлыкала она мне прямо в ухо, обвивая руками мою шею.
Я замер, держа в руках пояс.
Наши отношения с испанкой были… странными. Я бы назвал это вооружённым нейтралитетом с элементами постельной гимнастики. Мы спали вместе, но без лишних слов. Любви между нами не было, и мы оба это прекрасно понимали.
Я развернулся и аккуратно снял её руки с плеч.
— Инес, — сказал я, глядя ей в глаза, — ты остаёшься в Курмыше.
Она чуть прищурилась.
— Я свободна дела…
— Пожалуйста, — перебил я её, указывая на дверь. — Если ты отправишься в Нижний Новгород со мной, обратно я тебя не пущу.
— Но почему?
— Потому что я не хочу, чтобы кто-то посчитал, что ты моя невеста. Забудь об этих матримониальных планах… если они у тебя были. Если ты хочешь делить со мной постель, я не против. Ты красивая женщина, я здоровый мужчина, нам хорошо вместе. Но не более того.
Я ожидал слёз, истерики или гордой испанской пощёчины. Но Инес лишь усмехнулась, поправив выбившуюся прядь волос.
— Я тебя услышала, сеньор, — сказала она. — Я остаюсь здесь.
С остальными женщинами из гарема Барая вопрос решился, можно сказать, быстро и сам собой. Мои новоиспечённые вольные холопы времени даром не теряли.
Глав и Воислав, едва получив вольную, тут же увели к себе в дома двух красавиц, вызвав зубовный скрежет у половины холостых дружинников. Причём выбор Глава меня, мягко говоря, удивил. Я встретил его у конюшни, когда он проверял подпругу.
— Глав, — обратился я к новоиспеченному дружиннику, в доме которого теперь хозяйничала миниатюрная азиатка с раскосыми глазами, — ты же хитрый жук. Объясни мне…почему она? Она же по-русски два слова связать не может. Как вы жить-то будете?
Глав расплылся в широкой, довольной улыбке, похлопав коня по шее.
— Так в том и суть, Дмитрий Григорьевич! — хохотнул он. — Во-первых, красивая, спасу нет. А во-вторых… Если ругаться начнёт, пилить меня, что поздно пришёл или хмельной — я ж всё равно ни бельмеса не пойму! Сиди себе, кивай да улыбайся. Тишина и покой в доме!
Я расхохотался так, что распугал воробьёв на заборе.
— Ну, непоколебимый довод, тут не поспоришь.
Ещё двух девушек разобрали мои дружинники, причём всё было по чести, пришли ко мне, спросили дозволения, обещали не обижать. Я препятствовать не стал. Дело молодое, а Курмышу нужны новые люди. Тем более, что женщины не знали, что им делать, но в монастырь после пережитого им не хотелось. Так что ухватились за эту возможность и быстро переехали. А как у них судьба сложится дальше, только от молодых зависело.
Оставались трое, которые со слезами на глазах просили помочь им добраться до родных мест, и я не стал чинить препятствий.
— Поедете со мной до Нижнего, — сказал я им. — Там большой торг, караваны во все стороны идут. Найду вам надёжных попутчиков, договорюсь, оплачу проезд и вернётесь домой.
Они кланялись в пояс, благодаря за милость.
И оставалась одна проблема… Нува.
Чернокожая рабыня вскоре могла остаться в старой казарме одна. Никто из местных мужиков к ней подойти не решался — крестились, плевались через левое плечо.
Я ломал голову над этим, но решение пришло само, причём самым неожиданным образом.
Утром, спустившись в горницу, я замер на пороге.
В моём доме пахло свежей выпечкой и жареным луком. У печи, ловко орудуя ухватом, стояла Марфа. Готовила она вкусно, и я предложил ей работу что-то вроде ключницы, или если простым языком — следить за хозяйством в тереме.
Рядом с ней Настасья нарезала хлеб. А между ними, в простом русском сарафане, который смотрелся на ней дико, но в то же время как-то завораживающе, мелькала Нува.
— О, проснулся, барин! — приветливо улыбнулась Марфа, заметив меня. — Садись, сейчас блинов горячих подадим.
Я прошёл к столу, не сводя глаз с африканки. Нува, почувствовав мой взгляд, обернулась. В её глазах не было страха, только спокойное ожидание. Она коротко, с достоинством поклонилась и продолжила помогать женщинам.
