Поэтому я решил действовать через церковь.

Сабля это был дар. Но не от меня лично Ивану Васильевичу. Нет, это был дар от митрополита Великому князю. Варлаам, поняв мою задумку, только крякнул от удовольствия. Церковь дарит Государю оружие для защиты веры, благословляя его длань. Красиво? Безумно. И если Иван III примет дар (а он-то примет, ведь ценит хорошее оружие), то и к просьбе, переданной через духовенство, отнесется благосклоннее.

И пока гонец месил весеннюю грязь по дороге к столице, жизнь в Курмыше не замерла, а напротив, она кипела.

— Не морщись, Антон, это не яд, а дуб, — я постучал деревянной ложкой по краю глиняного горшка. — Кора дубовая.

Трое моих учеников — Фёдор, Матвей и Антон — сидели вокруг стола, глядя на бурую жижу, которую я только что снял с огня.

— Горько, поди, зело, — пробормотал Антон, опасливо принюхиваясь.

— Горько, — согласился я. — Зато дёсны крепит так, что зубами гвозди дергать сможешь. Смотрите и запоминайте.

Я зачерпнул немного отвара, перелил в чистую плошку.

— Самая частая хворь у воинов в походе, да и у мужиков по весне, это гниль во рту* (*цинга). Зубы шатаются, кровь идёт, десны пухнут. От этого и желудок страдает, и сила уходит. Дуб, первое средство. Вяжет, кровь останавливает, воспаление снимает.

Матвей, макнул палец в отвар, пробуя на язык. Скривился, но промолчал. Остальные его примеру не последовали.

— А теперь о другом, — я отодвинул горшок с корой и придвинул миску с вареной морковью. — Если у дитяти или у взрослого живот крутит, понос водой льет и силы тают, вот ваше спасение.

— Морковь? — удивился Фёдор. — Так она ж сладкая, от неё только пуще пучить будет.

— Если сырую грызть, будет то да. — наставительно поднял я палец. — А вот если варить её долго, пока не разварится, то она меняет свою суть, и становится лекарством.

Я, конечно, не мог объяснить им про олигосахариды, которые образуются при долгой варке и мешают бактериям прикрепляться к стенкам кишечника. Для них это была бы тарабарщина или колдовство. Поэтому пришлось адаптировать теорию под реалии XV века.

— При долгой варке, — вещал я тоном заправского профессора, — морковь выделяет особую слизь. Она обволакивает кишки изнутри, и гнилостная хворь не может за них уцепиться, проскальзывает наружу, не причиняя вреда. Суп этот — первое средство от кровавого поноса. Запомните: «Суп оранжевый — животу радость».

Я посмотрел на самого младшего из своих учеников. Антон, у него отличная память на рецепты, но была одна проблема.

— Антон, подай-ка мне скальпель, — попросил я, разворачивая тряпицу с инструментами. — Надо бы ланцет наточить.

Парень вздрогнул. Его взгляд метнулся к блестящей стали, и я увидел, как побледнело его лицо а руки мелко задрожали.

— Я… сейчас, Дмитрий Григорьевич, — пролепетал он, но с места не двинулся.

Я вздохнул.

— Антон, — сказал я мягче. — Посмотри на меня.

Он поднял испуганные глаза.

— Ты травник от Бога. Память у тебя светлая, в корешках разбираешься лучше, чем я в молитвах. Но кровь…

— Боюсь я, — тихо признался он, опустив голову. — Как увижу красное, так нутро леденеет, и в глазах темнеет. Не быть мне лекарем, да? Выгоните?

В комнате повисла тишина. Фёдор и Матвей переглянулись. Всё таки уже было время сдружиться.

— Выгонять не буду, — отрезал я. — Лекари разные нужны. Кто-то должен резать и шить, как Матвей с Фёдором. А кто-то должен снадобья готовить, мази варить, да за больными приглядывать, чтобы те лекарство вовремя пили. Будешь у меня… аптекарем. Зелейником* главным. (это историческое название лекаря, который занимался лечением с помощью трав, кореньев и приготовленных из них снадобий (зелий))

Лицо Антона просветлело.

— Спасибо, господин! Я… я любую траву найду, любой отвар сварю!

— Вот и договорились. А теперь марш все на улицу. Хватит в духоте сидеть. Сегодня у нас не только наука врачевания, но и наука убивания.

На стрельбище за крепостной стеной было людно. Григорий выстроил своих «орлов» — как он называл старых дружинников, так и пополнение, коим ещё стоило заслужить громкое название. Была ещё третья группа, что стояла отдельно, новики.

— Ну что, отец, готовы твои вояки? — спросил я, подходя к Григорию.

Он огладил бороду, хитро прищурившись.

— Мои-то готовы. А вот твои птенцы не обделаются, когда тетива запоет?

— Посмотрим.

Я объявил состязание. Условия простые: пять мишеней, пятьдесят шагов. Кто больше выбьет, тот и получает бочонок доброго сбитня на ужин.

Дружинники, конечно, взялись за луки. Семён, лучший стрелок, лишь снисходительно хмыкнул, глядя на арбалеты в руках моих новиков.

— Громоздкая штука, — заметил он. — Пока зарядишь, я три стрелы выпущу.

— Зато мне не нужно десять лет учиться, чтобы попасть белке в глаз, — парировал я. — Ермолай, выходи!

Ермолай, тот самый парень, что первым пошел в разъезд, шагнул вперед. В руках он держал мой усовершенствованный арбалет — с воротом для натяжения и прикладом, подогнанным под плечо.

— Целься, — скомандовал я.

Напротив вышли трое опытных лучников.

— Начали! — гаркнул Григорий.

Лучники работали красиво. Плавное движение, натяг, спуск. Стрелы пели в воздухе. *Тюк-тюк-тюк* — втыкались они в соломенные чучела.

Мои новики действовали иначе. Ермолай упер арбалет в землю, наступил ногой в стремя, крутанул ворот. Щелчок — тетива встала на зацеп. Он вложил болт, поднял оружие, прижал приклад к плечу.

— Дзинг — запела тетива и короткий болт, с железным граненым наконечником, ударил в мишень.

Не просто воткнулся. Он пробил деревянный щит, на котором висело чучело, и расщепил доску.

Пока лучники выпускали вторую и третью стрелу, новики перезаряжались. Медленно? Да. Но когда прозвучал второй залп, результат заставил ухмылку сползти с лиц ветеранов.

Из десяти болтов, выпущенных новиками, восемь торчали в центре мишеней. У лучников кучность была хуже, всё-таки Семен и Лёва не участвовали.

— Стоп! — поднял я руку.

Мы подошли к мишеням.

— Смотрите, — я указал на болт, прошивший двухдюймовую доску навылет. — Кольчугу такой пробьет с пятидесяти шагов. Хорошую кирасу помнет, а плохую и продырявит.

Семён подошел ближе, потрогал оперение болта.

— Сильно бьет, — признал он неохотно. — Но медленно, Дмитрий Григорьевич. Пока они ворот крутят, конница долетит и посечет их.

— Верно, — кивнул я. — Если они будут стоять столбами, поэтому мы будем использовать арбалеты иначе.

— И как же? — спросил Григорий.

— Учения же ещё продолжаются. Стройся! — воскликнул я.

Я решил показать им тактику, которую мы отрабатывали последние дни. «Выстрелил — беги».

Новики выстроились в две шеренги. Первая, на колене, вторая, стоя.

— Залп! — скомандовал я.

Двадцать арбалетов щелкнули почти одновременно. Смертоносный рой ушел в цель.

— Отход!

Первая шеренга, не вставая, рывком ушла назад, за спины товарищей, и начала перезарядку. Вторая шеренга, ставшая теперь первой, уже держала цель на мушке.

— Залп!

Снова щелчок.

— Отход!

Они пятились, сохраняя строй, непрерывно огрызаясь огнем. Это было похоже на работу механизма. Шестерни крутились, болты летели.

— А теперь представь, отец, — сказал я тихо Григорию, наблюдая за слаженными действиями мальчишек. — Мы в лесу, засека на дороге. Татары идут колонной, а мы даем залп из кустов, двадцать человек, двадцать трупов или раненых коней. Пока они понимают, откуда прилетело, мы отходим на пятьдесят шагов вглубь леса, где уже готова вторая позиция. Они лезут за нами, получают второй залп.

— Нечестный бой, — проворчал Григорий. — Как разбойники какие-то.

— А мы и не на турнире, — ответил я. — Нас мало, их тьма. Честь, это для тех, у кого за спиной полки стоят. А нам выживать надо.

— И то верно, — вздохнул сотник. — Новики-то твои… справляются. Руки не дрогнут?