Белая дверь, за которой находится моя мама, ничем не отличается от соседних, кроме того, что напротив нее у противоположной стены стоит одинокая лавочка со спинкой и мягкой обивкой. У меня проскальзывает мысль, сесть на нее, чтобы немного успокоится. Если скручивающийся при каждом вздохе желудок мама может не заметить, то дрожь в руках от нее не скроется. А еще шея. Хорошо, что я не додумалась снять шале. За время перелета голос немного пришел в норму, а вот следы от пальцев на коже начали темнеть. Но, к сожалению, небольшую передышку взять не получается. Дверь в палату открывается, и на пороге появляется папа. У него в руках кружка с нарисованным на ней солнцем. Когда-то очень давно я сделала ее сама. Тогда еще увлеклась гончарным делом. Пока меня не было дома, у папы добавилось седых волос. Теперь их стало больше, чем темных. Зато серый спортивный костюм отлично ему подходит. Несмотря на возраст, папа в хорошей форме, только «пивного» животика ему избежать не удалось.

Его голубые глаза, не такие яркие как у Вадима, расширяются, а брови приподнимаются.

— Таня… — папа расплывается в улыбке.

Делает шаг вперед, одной рукой притягивает меня к себе. Обнимаю его в ответ, кепка козырьком ударяется в широкую грудь, поэтому приходиться повернуть голову. Именно тогда я слышу слабый мелодичный голос:

— Стас, я не ослышалась? Ты сказал: «Таня»?

Отстраняюсь от папы.

— Нет, Людочка, не ослышалась, — он осматривает меня с ног до головы. — На пороге мнется наша дочь и боится зайти.

— Я просто собиралась с силами, — шиплю на папу, зыркаю на него, но вряд ли он замечает. Не только из-за кепки, а еще потому что разворачивается и направляется обратно в палату. Зато я вижу кое-что странное — папа хромает.

Больше не жду. Набираю полные легкие воздуха и делаю шаг внутрь. Смотрю под ноги, когда закрываю за собой дверь. Мне нужно хотя бы мгновение, чтобы подготовиться. Мама всегда была несгибаемой, а тут…

Снимаю кепку, встряхиваю волосы, поднимаю глаза.

Мама полусидит на кровати в двухместной палате прямо у окна. Ее светлые, как у меня, волосы завязаны в высокий хвост, на лице ни капли макияжа. Поэтому в сочетании с морщинками и бледностью, мама кажется какой-то безжизненной. Зато нахмуренные брови и не намека на улыбку, напоминают, что мама все еще остается «главной» в нашей семье. Только я давно не ребенок. Она может сколько угодно прожигать меня взглядом, я все равно сама принимаю решения, касающиеся моей жизни.

Папа садится за стол у изножья кровати. Подальше от бури, которая, не сомневаюсь, должна начаться. У мамы нет соседки или, по крайней мере, она куда-то ушла, поэтому спокойно я подхожу ближе, не волнуясь о лишнем внимании.

— Что ты здесь делаешь? — грозно произносит мама, стоит мне остановиться около нее. Ни приветствия, ни проявления нежности. А мы не виделись больше трех месяцев.

Я робко улыбаюсь и тянусь к ее руке, которая лежит на одеяле, закрывающим ноги. Мама не пытается забрать у меня руку, что уже радует. Но радость длится ненадолго, потому что когда наши глаза встречаются, мне тут же хочется сбежать. Ее излюбленный пристально-осуждающий взгляд на меня все еще действует.

— Ты как? — стараюсь улыбаться, скорее всего, криво, но ничего с этим поделать не могу.

— Что ты здесь делаешь? — мама вытаскивает свою ладонь из-под моих и складывает руки на груди. Щурится. — Тебе Алла позвонила, так?

— Нет, — слишком быстро выпаливаю я и чувствую, как щеки заливает жар.

Да, блин, врать маме я так и не научилась. Как и остальным. Засовываю руки в карманы куртки и опускаю взгляд.

— Ясно, — на этот раз голос мамы звучит слабо, будто силы покинули ее, поэтому я быстро смотрю на нее. — Давно прилетела?

— Пару часов назад, — нащупываю в кармане еще несколько монеток и сжимаю их в кулаке.

Второй руке так не везет. Поэтому я просто впиваюсь ногтями в ладонь.

— Почему вы сами мне позвонили, когда появились сложности? — оглядываюсь на папу. Он делает вид, что его больше интересует содержимое кружки, чем происходящее в палате. Вздыхаю, и возвращаюсь взглядом к маме. — Это же из-за меня…

Мой голос еле слышен, но в тишине комнаты каждое слово звучит отчетливо.

— Ты не заставляла нас принимать помощь «зятя», — мама оттарабанивает каждое слово. — Мы сами разберемся с проблемами, которые создали себе.

— Мам…

Не успеваю закончить фразу, как слышу звук удара двери о стену. Оборачиваюсь и замираю.

На пороге стоит мой главный кошмар с букетом желтых роз, которые я ненавижу.

Господи! Как же холодно! Еле сдерживаюсь, чтобы не начать стучать зубами. Обнять себя руками — не вариант. Тогда я покажусь слабой. Все, что могу сделать — застегнуть куртку и натянуть кепку, а еще сесть на лавочку между двумя могучими дубами. Но это не помогает. Холод вызывает не только ветер, взлохмачивающий незафиксированные кепкой волосы и пробирающийся под одежду. Меня знобит намного сильнее из-за карих глаз на мальчишечьем лице. Цвет шоколада делает их обманчиво теплыми и нежными. Но я леденею, глядя на скрывающуюся в глазах Антона тьму. Светлая кожа и волосы делают ее еще более яркой, как и свитер с горлом молочного цвета. Ослепительная белоснежная улыбка не помогает убрать следы от гнева, которые остались у губ Антона в виде глубоких морщин. А ямочки… из-за них меня начинает мутить

— Не знал, что ты приехала, — Антон засовывает руку в карман серых брюк, а во второй крутит телефон. — Иначе бы принес цветы не только Людмиле Валентиновне.

Меня передергивает от одной мысли о желтых розах, которые Антон положил на стол рядом с папой, перед тем как я выпроводила его из палаты. Для этого пришлось согласиться на разговор.

— Что ты хотел? — перехожу сразу к делу и жалею, что села на лавочку у входа в больницу. Приходится смотреть на Антона снизу вверх, давая ему иллюзию власти. Хотя, о чем это я… Власти у него и без меня достаточно.

— Какая неприветливая, — Антон качает головой, но тут же поворачивается на звук сирены проезжающей мимо скорой помощи. Она выезжает на проезжую часть и встраивается в поток машин. Все уступают ей дорогу, поэтому скорая быстро скрывается из вида, а у меня заканчивается минутка передышки.

Антон возвращает ледяной взгляд ко мне, кривится в полуулыбке и осматривает меня с ног до головы. Я в очередной раз благодарю себя за решение надеть кепку — он не видит моих глаз, в которых скрывается страх. В голове проносятся картинки нашей последней встречи, а щека наполняется фантомной болью того дня.

— Может, в кафе зайдем? — Антон бросает взгляд через дорогу, где на первом этаже жилого здания красуется надпись «Пиццерия «Полночь»», после чего передергивает плечами. — Холодно.

Это выглядит так наигранно, что мне хочется фыркнуть.

— Говори, — складываю руки на груди, пытаюсь отодвинуться как можно дальше, но рискую перевалиться через лавочку.

Он криво усмехается. Но веселье на касается глаз. Так всегда было. Почему раньше я предпочитала этого не замечать?

— Ты мне нужна, — выдает он расслабленно, чем выбивает из меня весь воздух.

Мысли превращаются в желе. Я не могу сказать ничего связного, только смотрю на Антона. Хорошо, что козырек кепки скрывает мое смятение. Оно длится недолго. В следующий момент растерянность сменяется гневом. Из-за нее волоски на руках встают дыбом, а челюсти сжимаются.

— Что ты куришь? — сарказм вырывается из меня, но я не жалею.

Медленно встаю, снимаю кепку и заглядываю в ненавистные глаза, которые становятся еще холоднее. Антон больше не пытается изобразить «хорошего парня». Да и ни к чему. Я видела его истинное лицо. Теперь же, когда на нем больше нет подобия улыбки, Антон напоминает зверя. Но я не боюсь, хоть и могу пострадать! Хватит! Больше никому не позволю навредить мне!

— Следи за словами, — рычит он и надвигается на меня, оскалившись.

Мне приходится еще сильнее поднять голову, чтобы не прерывать зрительного контакта. Тушеваться перед ним и прятать глаза я точно не буду.