Людей немного — всего несколько столиков заняты. Сначала скольжу взглядом по воркующей парочке в углу. Потом задерживаюсь на мужчине в костюме, разговаривающим по телефону и потягивающим, скорее всего, кофе из большой розовой чашки. В этом интерьере он выглядит настолько неуместно, насколько можно только себе представить. Особенно выбивается его строгое выражение лица.

Но ни парочка, ни мужчина меня не интересуют. Нахожу взглядом женщину в черном платье и чувствую, как у меня все внутри сжимается. Темные волосы моей… матери затянуты в тугой пучок на затылке, длинные сережки-капельки болтаются в ушах. Женщина обнимает ладонями чашку со своим напитком, расфокусировано смотрит в окно и не видит меня.

Даю себе еще пару секунд, чтобы собраться с силами, резко выдыхаю и направляюсь к ней. Мое легкое платье в пол, которое по цвету будто специально выбранное под интерьер кафе, развивается при каждом движение. Белая сумочка висит на цепочке на плече, то и дело ударяется о мое бедро. Но я не обращаю внимания на легкий дискомфорт, ведь полностью сосредотачиваюсь на женщине.

Она будто чувствует мой взгляд, медленно моргает, поворачивает голову и… смотрит на меня.

Ноги резко перестают слушаться, спотыкаюсь, хорошо хоть не падаю. Мне требуется мгновение, чтобы восстановить равновесие, после чего продолжаю путь.

Чем ближе я подхожу, тем сильнее женщина подбирается. Ее плечи расправляются, а на лице появляются признаки тревоги. Но стоит мне остановиться у столика, как они исчезают, заменяясь на вымученную улыбку.

— Добрый день, — сажусь напротив женщины, снимаю сумочку с плеча и ставлю ее за собой.

— Добрый, — дрожащий голос матери выдает ее нервозность.

Переплетаю пальцы под столом, кладу руки на колени. Смотрю на женщину и не знаю, что сказать. На самом деле, даже не понимаю, зачем пришла сюда. Да, она моя мать. Глядя на нее, в этом нет сомнений. Но мы чужие люди — это точно.

“Если ты не поговоришь с ней, будешь жалеть всю жизнь”, — слова Руслана всплывают в памяти.

Черт, если бы я еще знала, о чем говорить.

Кусаю щеку, стараясь судорожно соображать. Вот только в голове царит настоящая пустота. Мысли если и возникают, то тут же стираются, оставляя за собой лишь звон в ушах.

— Что ты хочешь заказать? — берет на себя инициативу женщина, подвигая ко мне розовую картонную книжку, на которой большими белыми буквами написано “меню”. — Здесь вкусные панкейки. Мне нравятся банановые. Я их всегда тут заказываю.

— Я не хочу есть, — произношу слишком грубо, не сразу осознавая причину.

Только спустя мгновение понимаю, что дело в “всегда”. Сколько лет мать находится в городе и даже не пыталась связаться со мной?

На лице женщины появляется страдальческое выражение, которое сменяется легкой улыбкой.

— Тогда коф…

— Его я тоже не пью, — на этот раз не даю ей договорить. Вина застилает разум, когда замечаю очередную вспышку боли на лице женщины. Тяжело вздыхаю. — Я буду фруктовый чай, — произношу, куда спокойнее.

— Хорошо, — плечи матери облегченно поникают.

Она оглядывается по сторонам, ловит пробегающую мимо официантку, естественно в розом платье, и делает заказ. Как только девушка уходит, за столиком воцаряется неловкое молчание.

Пока я ехала сюда, хотела столько сказать матери, столько спросить, но слова никак не формируются в нечто цельное у меня в голосе, оставаясь обрывками фраз. Смотрю на женщину перед собой, которая внимательно, с жадностью вглядывается в каждую черточку моего лица, и не понимаю, как она могла оставить своего ребенка. Как она могла оставить меня!

— Почему вы меня бросили? — выпаливаю быстрее, чем успеваю себя остановить.

Женщина меняется в лице. Все краски сходят с него, а в глазах мелькает тревога. Она бросает быстрый взгляд на выход за моей спиной, словно хочет сбежать. Но в следующий момент расслабляется. Обхватывает чашку перед собой двумя руками и так крепко сжимает, будто это ее последняя опора.

— Я не знаю, с чего начать, — бормочет, поднимая на меня жалостливый взгляд.

Сердце тут же екает. Хочется оставаться несгибаемой. Сказать, что меня никак не трогает встреча с матерью, ее переживания меня не волнуют. Но в душе все изнывает. Кое-как удается сохранять бесстрастное выражение лица, ведь к глазам подступают слезы.

Сглатываю ком, застрявший в горле.

— Может, с момента встречи с отцом? — произношу тише, чем хотелось бы. У меня пока нет кружки, в которую можно было бы вцепиться. Поэтому, чтобы согреть заледеневшие руки, приходится переплести пальцы.

Мать тяжело вздыхает, ее плечи поникают.

Она отворачивается к окну, смотрит вдаль расфокусированным взглядом.

— Ты, наверное, знаешь, что мы познакомились еще в школе, — произносит приглушенно. Хочу сказать, что ничего не знаю, но прикусываю язык. Лучше дослушать женщину до конца, а потом уже задавать вопросы. — Стали жить вместе сразу после выпуска и поженились почти в то же время, — удобнее перехватывает чашку. Едва заметная улыбка касается ее губ. — Мы были такими молодыми, слишком молодыми.

Я помню фотографии отца, которые показывал мне дедушка. Папа никогда не был дохликом. Даже в школьные времена выглядел массивно. Я не знаю, какой была мама, но почему-то не сомневаюсь — вместе они напоминали Дюймовочку и медведя, охраняющего ее.

Слезы начинают прорываться через барьер, который я установила между разумом и чувствами, увлажняют глаза. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы не дать им пролиться.

— Если быть совсем честной, — голос матери наполняется печалью, — то это я все разрушила. Я была амбициозной, не видела границ. Не ценила то, что у меня было.

Официантка очень не вовремя приносит мой чай. Ставить на стол заварник, две чашки, говорит, что если нам понадобится что-то еще, нужно только ее позвать. И все это она делает та-а-к долго, что я начинаю изнывать от напряжения. Поэтому, когда девушка уходит, не могу сдержать облегченного вздоха.

Хочу забить на чай, но мать, похоже, другого мнения. Она отпускает свою чашку, наливает красный чай в одну из чашек, пододвигает ко мне.

— Пей, — нежно улыбается, но я-то вижу, что в глубине ее глаз поселилась грусть. Решаю не сопротивляться, обхватываю чашку, как мама совсем недавно, но почти сразу одергиваю руки — горячо. Женщина, похоже, не замечает этот жест, ведь, судя по расфокусированному взгляду, ее снова уносит в прошлое. — Стыдно признаться, я встретила другого мужчину, — прикрывает глаза, переплетая пальцы. — Он казался мне идеалом. Статный, богатый, знающий себе цену. В то время я была обычной девочкой-студенткой, а он вел у нас пары. Не потому что был преподавателем, просто ему нравилось обучать. В общем, я влюбилась по уши, вот только для него была не просто игрушкой. Очередной игрушкой. Таких как я, у него было… — женщина замолкает, поэтому слово «много» повисает в воздухе.

Не знаю почему, но меня не покидает ощущение, что мать говорит про отца Руслана. Неужели, у моей матери и Петра Алексеевича что-то было? Слова свекрови о том, что я похожа на маму, не дают мне покоя.

— Что у вас произошло с Алевтиной Дмитриевой? — спрашиваю быстрее, чем успеваю себя остановить.

В глазах матери мелькает страх, подпитанный гневом.

— Откуда ты знаешь это имя? — целит она сквозь стиснутые зубы.

Непонимающе хмурюсь. Реакция матери становится для меня настолько неожиданной, что невольно отползаю ближе к спинке дивана. Смотрю на женщину во все глаза и не узнаю. Ее черты лица заострились, брови нахмурены, а в глазах пылает настоящее пламя ярости.

— Маша, откуда ты знаешь это имя? — шипит мать.

Дрожь проходит по телу. В горле застревает ком, который приходится сглотнуть.

— Эм… это моя… — прихожусь языком по пересохшим губам, — свекровь, — произношу на выдохе.

Женщина напротив застывает. Смотрит мне прямо в глаза и даже не мигает. Кажется, даже не дышит.