Плечи свекрови же поникает. Она больше ничего не говорит, просто кивает.

Руслан бросает на меня нечитабельный взгляд, после чего выходит, но дверь за собой не закрывает. Хорошо, хоть секретарша возвращается на свое рабочее место, иначе мне пришлось бы с двумя стервозными дамочками, ведь я тут же оказываюсь под прицелом свекрови.

— Ты никогда не станешь частью нашей семьи, — шипит Алевтина Дмитриевна, не хуже змеи. — Лучше бы твоя матушка избавилась от тебя еще до рождения, как планировала.

Смотрю на свекровь и пытаюсь понять, о чем она говорит. Но злобное выражение лица женщины стирает любые другие эмоции, которые могли подсказать мне, что Алевтина Дмитриевна имеет в виду. Поэтому приходится сглотнуть ком, образовавшийся в горле.

— Что вы такое говорите? — встаю, чтобы не смотреть на женщину снизу, а быть с ней наравне. — Я свою маму никогда не видела.

Алевтина Дмитриевна сужает глаза, недолго смотрит на меня, после чего ее губы растягиваются в коварной ухмылке.

— Так, ты ничего о Настеньке не знаешь? — хмыкает она. — Хочешь, поведаю занимательную историю? — упирается бедрами на стол Руслана и хватается за столешницу.

Переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь понять, чего добивается свекровь. Я знаю о маме все, что нужно. Они познакомились с отцом еще в университете. Долго дружили, потом сошлись. Но, видимо, жизнь от зарплаты до зарплаты маму не устраивала. В итоге, она ушла куда глаза глядят, оставив малышку-меня с отцом. Мне тогда где-то годик был.

Папа днем работал в офисе, а по вечерам шабашил на стройке, чтобы прокормить дочурку. Поначалу соседка за мной присматривала, а потом приехал дедушка. Папы не стало, когда мне было где-то три года. Рак. Я почти не помню его. Только по черно-белым фотографиям, которые нашла в комоде у дедушки, поняла, что он был темноволосым красавцем с задорной широкой улыбкой. А по рассказам дедушки узнала много о нем самом, например, о его любви к жареной картошечке с молоком, которую я тоже обожаю.

Папа был второй любимой темой дедушки. Он мог часами рассказывать о своем сыне. Зато когда я однажды спросила о маме, дедушка изменился в лице и приказал больше эту тему не поднимать. Основную информацию о родительнице я получила от соседки. Услышанного мне было достаточно, чтобы никогда больше не задаваться вопросами о матери.

Но глядя сейчас на Алевтину Дмитриевну, и ее приподнятую бровь, которая как бы говорит: “Ну что рискнешь узнать? Или струсишь?”, начинаю мучиться сомнениями. С одной стороны, любопытство появляется где-то на задворках души, куда я запихала желание иметь любящую маму. А с другой — зачем оно мне нужно? Если бы мама хотела, она бы нашла меня. Тем более, мы с дедушкой до последнего жили в квартире папы.

— Нет, спасибо, — принимаю решение во мгновение ока и, видимо, этим выбиваю свекровь из колеи.

Ее рот приоткрывается, а брови взлетают.

— Уверена? — в голосе отражается растерянность.

— Да, — обхватываю ручку сумочки. Холодные звенья цепи впиваются в руку, давая мне ощущение реальности происходящего. — Я не хочу ничего знать о матери, — говорю максимально спокойно.

Свекровь еще мгновение ошарашенно смотрит на меня, после чего усмехается.

— А ты не так проста, какой кажешься на первый взгляд, — отталкивается от стола и идет в мою сторону.

Возникает желание отступить, но я стою на месте и даже взгляда от Алевтины Дмитриевны не отвожу. Словно наяву вижу, как она закрывает дверь спальни, после чего запирает меня на ключ. Я доверилась этой женщине и прогадала. Больше такой ошибки не совершу. Тушеваться перед ней тоже не собираюсь. Алевтина Петровна может сколько угодно смотреть на меня “сверху вниз”. Но она, не больше чем обиженная судьбой женщина, которая вместо того, чтобы разобраться с проблемами — решила “терпеть”.

Вот только свекровь не учитывает, что мы разные. Если она росла в тепличных условиях, то мне пришлось пройти через многое, чтобы “выжить”. Ей меня не запугать.

Поэтому я даже не думаю о том, чтобы сделать шаг назад, когда она подходит ко мне совсем близко. Зеленые глаза свекрови впиваются в меня. В них отражается такая лютая ненависть, что я едва не задыхаюсь от ее напора. Приходится стиснуть челюсти и заставлять себя размеренно дышать. Сильнее сжимаю цепь сумки, которая уже успела нагреться. Ногтями свободной руки впиваюсь в ладонь. Жаль, что ничего из этого не помогает замедлить сердцебиение, но в остальном я выгляжу полностью спокойной. Это меня очень радует, ведь взгляд Алевтины Дмитриевны, не покидающий моего лица, наполнен не чем иным, как превосходством.

— Я ошиблась как в матери, так и в дочери, — криво усмехается свекровь, хватая меня за подбородок и начиная поворачивать мое лицо.

— Не прикасайтесь ко мне, — отбиваю руку женщины, предупреждающе глядя на нее.

Алевтину Дмитриевну моя реакция, явно, только позабавила, судя по смешку, которой вырывается из нее.

— И дерзкая такая же, — резко становится серьезной, поджимает губы. — Только ты оказалась проворнее матушки. Все-таки пробралась в нашу семью.

— Что вы имеете в виду? — непонимающе хмурюсь.

— Если бы я ее не остановила, у вас бы с Русланом, вполне возможно, мог быть общий брат или сестра, — кривится она.

У меня перехватывает дыхание. Смотрю на женщину, которая смотрит передо мной, и понимаю — она на многое способна.

— Остановила? Как? — спрашиваю едва слышно.

Алевтина Дмитриевна отвечает мне пристальным взглядом, а потом закатывает глаза.

— Не волнуйся, ничего я с твоей “мамочкой” не сделала, — хмыкает. — Я не настолько отбитая. Твоей матушке нужно было всего лишь пригрозить, и она смылась из города.

Свекровь выглядит настолько довольной собой, что у меня пропадает дар речи. Я, конечно, особых чувств к матери не испытаю, но почему-то кажется — эта женщина намного хуже моей родительницы. Алевтина Дмитриевна явно гордится собой. Да еще и самодовольством пышет.

Мне остается лишь покачать головой.

— Вы все сказали? Или вам что-то еще от меня нужно? — стараюсь говорить спокойно, но, видимо, именно это триггерит женщину.

В ее глазах вспыхивает ничем не прикрытая ненависть.

— Да, нужно, — шипит, упираясь руками в бока. — Не мешай Вике и Руслану. Ты все равно надолго с нами не задержишься — родишь ребенка и уберешься в закат, как твоя мамаша, а моему сыну личную жизнь нужно строить.

Да твою же… Нет! С меня хватит!

— Алевтина Дмитриевна, вы не поверите, я уже сказала Вике, чтобы она забирала вашего сына, но она почему-то не вняла моему совету. И Руслан тоже, по неизвестной мне причине, не согласился с таким планом, — пожимаю плечами. — Так что говорите с ней, чтобы лучше старалась, соблазняя чужого мужа. Ну, еще не забудьте с Русланом обсудить, с кем еще нужно строить свою жизнь, а с кем нет. А меня оставьте в покое, пожалуйста, — делаю шаг в сторону, собираюсь уйти, но резко останавливаюсь. Смотрю на свекровь. — И кстати, если у меня будет ребенок от вашего сына… Повторюсь “если”. Вы уверены, что хотите продолжать портить со мной отношения? Потому что я не моя мать, заставить меня оставить своего ребенка и убежать, у вас не получится. За малыша я буду бороться за последнего. Костьми лягу, но его не отдам, — наблюдаю за тем, как глаза свекрови все больше и больше расширяются. — Подумайте об этом, — приподнимаю бровь. — А сейчас прошу меня извинить, мне нужно в дамскую комнату.

Продолжаю путь и, не оглядываясь, покидаю кабинет мужа.

Но стоит выйти в коридор, сразу же встречаюсь любопытным взглядом секретарши, которая, через открытую дверь, явно, слышала наш со свекровью разговор. Стараюсь не покраснеть, понимая, что девушка все это время грела уши и, судя по дергающимся уголкам губ, явно, наслаждалась моим унижением. Вместо того, чтобы опустить глаза, как кричит все внутри, натягиваю на лицо маску безмятежности и направляюсь прямо секретарше. Девушка, видимо, не ожидала от меня ничего подобного, поэтому ее глаза расширяется.