— Власть Красной Армии? — уточнил Ловец.

— Советская власть, — ответил Шестаков. — И я сейчас от ее имени говорю. От всех наших партизан, не только от одного нашего отряда. Райкомы у нас работают, правления в деревнях, милиция есть, колхозы потихоньку восстанавливаем, как можем. Колхозники пахать думают, как снег сойдет. Семена припрятали от немцев, сохранили. Теперь вот соображаем, как будем этой весной сеять при том, что рядом стреляют и бои продолжаются.

Курилов добавил:

— У нас в партизанских отрядах не только бывшие гражданские люди, ополченцы. Регулярные части тоже имеются. Остатки двадцатой армии, что в октябре в окружение попали под Вязьмой. Другие окруженцы армейские, которые уходили в прошлом году от немцев в направлении на восток, но не успевали догнать фронт, тоже к нам присоединились. Сейчас вот кавалеристы Белова помогают хорошо. Мы все вместе этот «партизанский край» держим. Немцы его «черной дырой» называют. И боятся соваться без серьезной подготовки.

— Боятся, — подтвердил Шестаков. — Но не оставляют попыток прочесать как следует наши леса. Операция «Снегочистка» тому пример. Мы знали про нее от своей разведки партизанской. Спасибо тебе, что сорвал ее, товарищ Епифанов. Мы тогда сильно опасались. А если бы немцы прорвались к нашим базам — беда была бы большая! Гитлеровцы и без того зверствуют. Вон, например, в деревне Свиридово расстреляли сразу 64 человека!

Ловец слушал и понимал, насколько сложна и многослойна эта война в тылу врага. Здесь, за линией фронта, существовала целая маленькая страна — со своей властью, хозяйством, лазаретами, складами и даже с колхозами, которые потихоньку восстанавливались в уцелевших деревнях. И все это держалось на энтузиазме таких людей, как Шестаков, на стойкости таких командиров, как Курилов, и на крови таких бойцов, как их партизаны.

— А что у вас с тифом? — спросил Ловец, вспомнив слова Ефремова. — Генерал сказал, что людей косит.

Шестаков помрачнел, проговорил:

— Плохо дело с тифом. Сыпняк жизни не дает. В окруженных частях антисанитария, люди месяцами не моются в холодное время, вши заедают. Потому мы тут бани-дезкамеры и организуем. При штабе всех подряд пропускаем, но сил мало. Медикаментов нет, мыла нет, смены белья нет. Люди в чем пришли, в том и ходят. С одеждой плохо у нас. А немцы этим пользуются — листовки сбрасывают, обещают лечение, если сдашься. Некоторые, ослабевшие духом, уходят. Но таких немного. В основном, все наши держатся.

— Нужны лекарства, — коротко сказал Курилов. — И мыло. И баня для всех, а не только для штабных. Но откуда взять? Самолеты редко прилетают, а садятся на наш самодельный аэродром и того реже. Сбрасывают тюки, патроны да пищевые концентраты. Но этого очень мало даже для бойцов генерала Ефремова. А нам бы еще и на мирных жителей запасы нужны. Скотину последнюю резать приходится жителям деревень, чтобы прокормиться и с партизанами поделиться, да еще и окруженцев подкормить…

Ловец задумался. В его отряде были кое-какие трофейные медикаменты и немного провизии, но это, понятно, тоже ничего не решит. Надо искать другие пути. А лучше бы просто вывести из окружения сразу всех.

— Связь с Большой землей у вас есть? — спросил он.

— Есть, — ответил Курилов. — Через партизанский штаб в Москве. Но каналы ненадежные, радиосвязь то работает, то не работает. От погоды зависит, наверное. А у вас есть надежный радист?

— Есть. Самый лучший, — подтвердил Ловец. — Я могу передать ваши заявки через него. Мое начальство поможет.

Шестаков оживился:

— Вот это дело! Ты передай, капитан, что нам катастрофически не хватает мыла, соды, белья сменного, медикаментов от тифа. И банно-прачечный отряд нужен, хоть один полностью оснащенный… Люди в мерзлых окопах гниют заживо. Это же не только про болезнь или про здоровье — это про дух бойцов. Чистый красноармеец и воюет лучше, а не расчесывает себе кожу постоянно.

— Передам обязательно, — пообещал Ловец.

— А теперь про главное, — Курилов склонился над картой. — Про выход армии Ефремова из окружения. Генерал Белов уже согласовал с нами план. С нашим партизанским движением. Ефремов тоже одобрил, потому и послал нас с вами встретиться и обговорить предварительно. Мы должны ударить вместе, чтобы начать пробивать коридор. Ваш отряд, капитан, будет в авангарде, вместе с моими партизанами. Задача — захватить и удержать станцию Темкино. Но, до этого нужно сначала взять деревню Прудки.

Между нашими позициями в деревне Федотково, что находится в месте впадения речки Щитовки в Угру, и этой деревенькой всего один километр. Деревня Прудки находится на рыхлом участке немецкой обороны. На стыке их полков. Между ближайшим опорным пунктом немцев слева в деревне Ступенки и Прудками почти три километра. А справа от Прудков до Абрамово тоже примерно такое же расстояние. В Ступенках гарнизон у немцев всего из полсотни пехотинцев. В Абрамово до роты стоит. А вот у Прудков чуть побольше. Примерно рота и взвод.

Но всего у немцев сил в этом районе не так уж много. Остатки резервных пехотных полков. Примерно по тысяче солдат справа и слева, разбросанных по деревням в полосе двадцати километров. И, если мы добьемся успеха, взяв Прудки, то дальше сможем сразу прорваться километров на пять к Ивашутино, а потом и к Медведево, подтягивая силы в прорыв и развивая наступление на станцию Темкино.

Ловец внимательно слушал, запоминая детали. Темкино находилось в семнадцати километрах северо-восточнее от деревни Федотково, откуда предполагалось начать наступление, и примерно на таком же расстоянии Федотково находилось от Желтовки. Туда еще предстояло добраться, чтобы начать операцию.

Деревня Прудки на стыке немецких позиций казалась, действительно, заманчивой целью. Немцы держали там не такой уж большой гарнизон, вооруженный пулеметами и минометами. Судя по карте, ближайшая батарея 105-мм немецких орудий находилась на правом фланге, в Абрамово. Если взять Прудки и пойти дальше, пробившись к Темкино и захватив станцию, то коридор будет открыт.

— Когда собираетесь начинать операцию? — спросил Ловец.

— Ждем сигнала от Жукова, — ответил Курилов. — Он должен дать добро. Как только будет утвержден коридор для выхода армии, тогда и начинаем.

— А если приказ задержится до весенней распутицы, что тогда? — прямо спросил Ловец.

Курилов и Шестаков переглянулись.

— Тогда можем опоздать, — сказал партизанский комиссар, явно понимая положение.

— Как бы ни было, а надо действовать. Армия Ефремова погибнет, если останется здесь. Мы обязаны попытаться, — сказал Ловец.

Партизанский комиссар кивнул, проговорил:

— Ну, пока морозы стоят, сколько-то времени у нас еще есть в запасе. Подождем приказа еще немного. Без согласования нельзя наступать. Но пока можно начать выдвигаться. Наши люди готовы.

— А сколько у вас бойцов? — поинтересовался Ловец.

— В нашем отряде двести двадцать штыков, — ответил капитан. — Еще есть ополченцы из местных, милиция, но их вооружать нечем, кроме наганов. Еще должна подойти группа, присланная от майора Жабо, человек двести пятьдесят десантников.

— От Жабо? — переспросил Ловец.

— Да. Жабо сейчас станцию Угра держит. Но подкрепление нам обещал прислать, — подтвердил Курилов.

— Отлично! — Ловец искренне обрадовался, что Жабо выполнял их уговор честно и в срок, отпустив из Угры тех десантников, которые брали станцию вместе с Ловцом.

Когда партизаны ушли искать генерала Ефремова, чтобы сообщить ему о принятых предварительных решениях, Ловец вышел из землянки на воздух. Рекс, все это время просидевший у ног Ловца, потянулся за ним. На улице уже разгулялся день, хотя небо оставалось серым и хмурым. Мороз чуть отпустил, снег под ногами поскрипывал, но уже не так звонко, как ночью.

К Ловцу подошел Смирнов.

— Ну что, товарищ капитан? Какие планы?

— Пока отдыхать и готовиться к прорыву, — ответил Ловец. — Проверь людей, боеприпасы, лыжи. Скоро пойдем на прорыв. Возможно, выйдем уже этой ночью.