— А помнишь, Кузьмич, как нас на полигоне в Кубинке гоняли перед отправкой сюда? — спросил молодой парень с трехдневной щетиной по фамилии Сидоров, у сержанта, который был постарше и носил усы щеточкой.

Кузьмич усмехнулся:

— Как не помнить, Саша? Еще как гоняли! С утра до ночи. Лыжи, стрельба, подрывное дело… А политрук наш, Мочалин, постоянно твердил: «Вы, орлы, на особом счету! Вас Ставка для главного дела бережет. В Берлин забросим, Гитлеру усы оторвете — и войне конец!»

— Ну да, — хмыкнул третий десантник, плотный, коренастый, с ручным пулеметом конструкции Дегтярева и запасными дисками в сумке через плечо. — Шутить политрук наш любил. Ишь ты, в Берлин… А забросили в стылый лес под Вязьмой, в тыл к немцам, где снега по пояс. И если бы хоть высадили нормально, всей бригадой, а то кого куда… Я вообще приземлился в сугроб, головой вниз, думал — шею сломал. Хорошо, что снег свежий и глубокий был. Это меня и спасло! Только шея до сих пор побаливает. А политрук сразу погиб. У него парашют не раскрылся…

— А наш взводный, лейтенант Иван Громов, — вступил четвертый, самый молодой из десантников, охраняющих командира в его шалаше, с почти детским лицом и огромными варежками на руках, — он нам перед вылетом говорил: «Берите, ребята, патронов побольше. А продуктов можно взять и поменьше. Там партизаны накормят. Или же мы сами у немцев еду отберем». Я тогда и послушался его.

— И много патронов набрал, Василий? — спросил Кузьмич, глядя на парня с отеческой усмешкой.

— Да я… патронов побольше взял, — парень замялся, — а вот сухпай почти весь выложил. Потом в лесу голодным ходил. Блуждал по морозу трое суток до того, как наш патруль из Поречной встретил. Думал, что с голодухи помру… А лейтенант Громов приземлился неудачно, на ветки напоролся животом, да так и умер на дереве. В ледышки его кишки превратились, гирляндами висели на елке, когда его нашли…

Кузьмич хмыкнул, спросил:

— Ты откуда сам-то?

— С Урала. Деревня у нас маленькая. Отец плотником работал, мать — в колхозе дояркой. А я в ФЗУ учился на токаря и на заводе работать начал. Потом война — и в десант забрали. Сказали здоровый и грамотный, да еще и комсомолец, значит, в десант пойдешь. А я и не против был. Наоборот, даже обрадовался. Всегда любил на самолеты смотреть. А тут прыгать с парашютом учили, готовили немцев бить…

— Бить еще будем, — серьезно сказал пулеметчик, которого звали Димой. — Тут набьешься. Вон, у Ловца нашего каждый бой — для немцев смертельный. А трофеев всегда полно. И никто трофеи не отбирает. Так и воевать приятно, когда знаешь, что трофеи себе брать можно. Вот у меня трофейный пистолет «Люгер», например, есть.

И Дмитрий похвастался немецким пистолетом, расстегнув кобуру.

— А ты давно в этом отряде? — спросил Сидоров, с любопытством глядя на Ловца, который сидел в отдалении, по-прежнему делая вид, что задремал.

— Я в Поречную пришел еще с отделением сержанта Гурова, — ответил Дмитрий. — Тогда еще совсем маленький отряд был у Ловца. Это потом уже все собираться начали в Поречной…

— Повезло нам всем, — кивнул Кузьмич. — У такого командира служить — большая честь. Он хоть и капитан, а воюет так, что генералам впору у него поучиться. Вон, Угру мы с ходу взяли как лихо…

Василий посмотрел на Ловца, и в его взгляде появилось что-то похожее на восхищение.

— А правда, что у него прицел на «Светке» волшебный? — вдруг ляпнул он и тут же прикусил язык.

Кузьмич резко повернулся к нему, спросив:

— Ты это где слышал?

— Да так… — замялся Вася. — Болтают ребята… Говорят, он через этот прицел немцев даже сквозь избы видит. Потому всегда знает, где какая ловушка…

— Ты языком не трепли, — строго сказал Кузьмич. — Не твоего ума дело, что за прицел такой. Особый, понятное дело. И очень секретный. Нам знать не положено, что да как с ним. Есть у командира такая штука, что немецкие ловушки в темноте видит. И ладно. Значит, и мы вместе с ним целее будем. А болтать об этом не надо. Наше дело — приказы выполнять. Понял?

— Понял, — виновато опустил голову Василий.

В этот момент в «ярангу» под елью неожиданно и почти бесшумно заскочил Ковалев, командир разведчиков. Он присел рядом с Ловцом, что-то зашептал ему на ухо. Ловец кивнул, что-то ответил шепотом. И Ковалев снова удалился, а командир повернулся к десантникам.

— Как отдыхаете, орлы? — спросил он.

Десантники встрепенулись было, хотели отдать честь, но Ловец махнул рукой:

— Вольно, сидите и отдыхайте дальше. Есть у нас на отдых еще немного времени. Как настроение?

— Настроение боевое, товарищ капитан, — ответил за всех десантников, собравшихся в шалаше, Кузьмич, как самый старший и по возрасту, и по званию. — Отдыхаем потихоньку. Вон, молодежь про подготовку вспоминает.

— Про подготовку? — Ловец усмехнулся, присаживаясь на корточки рядом, ближе к огню маленького костерка. — Это интересно. Рассказывайте, я послушаю. Может, и сам чего узнаю, как вас там подготавливали.

Но все почему-то засмущались. Лишь Сидоров, осмелев, сказал:

— Да ничего особенного. Стреляли, на лыжах бегали, полосу препятствий форсировали, рукопашный бой осваивали под присмотром инструктора, да парашюты складывали и раскладывали…

Тут с глупым вопросом неожиданно встрял Василий:

— Товарищ капитан, а правда, что вы в немецкие ловушки никогда не попадаетесь?

— Во всяком случае, не попадался пока, — спокойно ответил Ловец. — И вам не советую. Немцы — они хитрые твари, но предсказуемые. Любят шаблоны, любят порядок. А мы — лесные призраки. Нас для немцев нет, пока мы не ударим по ним. А ударили — сразу исчезли. И опять нас для них нету. Главное, действовать слаженно, словно оркестр, где музыканты не имеют права фальшивить. Понял, боец?

— Понял, — выдохнул Вася.

А Ловец сказал:

— Вот и хорошо. Отдыхайте дальше. Через сорок минут выступаем. До позиций 33-й армии еще километров тридцать. А там тоже десантников наших много собралось. Может, земляков своих встретите.

Ловец поднялся и выбрался наружу из шалаша, где его ждал Ковалев с новостями о маршруте.

Пулеметчик проводил его взглядом и тихо сказал:

— А ведь правду говорят — особенный он. Не как все. Не зря же его еще и «музыкантом» называют.

— Он словно дирижер, а мы — его оркестранты, — согласился Кузьмич. — Потому и живы. И мы с ним будем живы и дальше, если слушаться его всегда сумеем четко. А теперь — спать, бойцы. Через полчаса подъем и сборы в дорогу.

Выйдя на воздух, попаданец смотрел на небо, светлеющее на востоке. В импровизированных шалашах сопели усталые десантники, где-то вдалеке перекликались вороны. Над лесом постепенно занимался хмурый рассвет первого весеннего дня. Война продолжалась, но здесь на привале посреди глухой тишины леса среди своих «оркестрантов», она казалась бывшему «музыканту» даже не такой страшной, как там, под Бахмутом…

После привала отряд Ловца пошел дальше, но вскоре, как назло, распогодилось. Облака разошлись. Небо сделалось ясным. Даже солнышко стало немного пригревать. Начиналась оттепель. Снег на открытых местах подтаял, сделался тяжелым, липким. Лыжи шли хуже, приходилось напрягаться сильнее. А главное — исчезла спасительная облачность, которая все последние дни укрывала их от вражеской авиации.

Ловец шел в голове дозорной группы, рядом с Ковалевым, который прокладывал лыжню. Сзади, растянувшись цепочкой, двигались остальные: Смирнов с автоматчиками, Ветров с радистами, Панасюк с пулеметчиками, снайперы с винтовками и даже истребители танков с ПТРД. Несмотря на чуть подтаявшую лыжню, после привала все шли бодро, старались не отставать и не растягиваться.

— Товарищ капитан, — Ковалев обернулся, — не нравится мне это. День выдался безоблачный. Как на ладони мы теперь у немецких летунов.

— Знаю, — коротко ответил Ловец. — Но деваться некуда. Надо быстрее выйти к позициям 33-й армии. А там уже где-нибудь спрячемся.

Он покосился наверх. Там светилась между голых веток березовых крон голубизна. Чистая и лазурная, украшенная редкими перистыми облачками в вышине, подсвеченными золотистыми лучами утреннего солнца. «Красивое небо, но опасное, — думал попаданец. — Риски авианалетов резко повышаются. Да еще и лес поредел…»