Абрам заглушил мотор. Тишина обрушилась на них, тяжелая и плотная, как ватное одеяло. Он не спешил выходить. Его руки все еще сжимали руль, а в ушах пульсировал ритм её сердца, который он чувствовал во время того безумного поцелуя в машине.

— Мы на месте, — бросил он, не глядя на Диану. Его голос снова стал сухим и жестким, словно он пытался восстановить сожженные мосты.

Диана медленно открыла дверь. Холодный лесной воздух мгновенно выветрил из салона остатки их общего тепла. Она вышла, кутаясь в его куртку, и её ноги в тонких чулках (туфли остались в ангаре) коснулись мокрого мха. Она вскрикнула — коротко, скорее от неожиданности, чем от боли.

Абрам оказался рядом за секунду. Он не спрашивал, что случилось. Он просто подхватил её на руки.

— Я могу идти сама, — прошептала она, но её руки непроизвольно сомкнулись на его шее.

— Замолчи, — рыкнул он. — Ты мне нужна здоровой. Лишние хлопоты с твоей простудой мне не нужны.

Он внес её в дом и опустил на пыльную кровать в углу единственной комнаты. Внутри было едва ли теплее, чем на улице. Абрам принялся за дело с эффективностью опытного солдата: через десять минут в старом камине уже трещали сухие ветки, а на столе стояла керосиновая лампа, отбрасывающая на бревенчатые стены длинные, пляшущие тени.

Диана наблюдала за ним. В полумраке его движения казались хищными, но в то же время странно бережными по отношению к пространству. Он проверял засовы, занавешивал окна плотной мешковиной, расставлял датчики движения по периметру.

— Ты всегда так живешь? — спросила она, когда он наконец присел у огня, чтобы согреть руки. — В ожидании нападения?

— Я не живу, Диана, — он повернул к ней голову, и блики пламени заплясали в его темных зрачках. — Я функционирую. Жизнь — это то, что твой отец отнял у меня вместе с моими людьми. Теперь остался только алгоритм выживания.

— Твой алгоритм дал сбой в машине, — тихо заметила она, спуская ноги с кровати и пододвигаясь ближе к огню. — Тот поцелуй... он не был частью плана.

Абрам замер. Его челюсти сжались так, что стали видны желваки.

— Ошибки случаются даже у лучших. Ты — мой трофей, Диана. Мой заложник. Мой способ уничтожить Каренина. Всё остальное — побочный эффект адреналина и замкнутого пространства.

— Побочный эффект? — Диана встала и сделала шаг к нему. Шелковое платье, измятое и грязное, облепило её тело, подчеркивая каждую линию. — Ты врешь сам себе. Ты смотришь на меня так, словно хочешь сожрать, и при этом боишься прикоснуться. Твоя ярость — это просто щит. За ним ничего не осталось, кроме боли, которую ты боишься разделить.

Абрам резко встал. Он был намного выше, и его тень полностью накрыла её.

— Ты ничего не знаешь о моей боли.

— Я знаю о ней всё! — её голос сорвался на крик, который тут же утонул в стенах сторожки. — Потому что я живу в такой же! Разница только в том, что ты выбрал оружие, а я — тишину. Но внутри нас один и тот же пепел.

Она протянула руку и коснулась его груди — прямо там, где под кожей бешено колотилось сердце. Абрам перехватил её запястье, но на этот раз не грубо. Его пальцы дрожали.

— Уходи к кровати, Диана, — предупредил он, и в его голосе послышалась опасная, вибрирующая нота. — Пока я еще контролирую себя.

— А что, если я не хочу, чтобы ты себя контролировал? — она сделала еще шаг, сокращая расстояние до минимума. — Что, если это — единственный способ для нас обоих почувствовать, что мы еще не окончательно превратились в камень?

Абрам не выдержал. Он притянул её к себе, сминая шелк платья, и впился в её губы с такой силой, что она почувствовала вкус собственной крови. Это не был поцелуй любви — это была схватка двух стихий. Его руки, грубые и горячие, блуждали по её спине, срывая куртку, которая мешала ему чувствовать её кожу.

Он подхватил её и прижал к стене. Холод дерева за спиной и обжигающий жар его тела создавали невыносимый контраст. Диана выгнулась навстречу ему, откидывая голову назад, её пальцы впились в его плечи, оставляя красные борозды.

— Ты пожалеешь об этом, — прохрипел он ей в шею, покрывая её кожу лихорадочными поцелуями. — Завтра ты будешь ненавидеть меня еще больше.

— Завтра может не наступить, — прошептала она, закрывая глаза. — Есть только сейчас. Только этот огонь.

Их обнажённые тела сплелись в безумном танце страсти, влажные от пота кожи скользили друг по другу, создавая невыносимо острые ощущения. Грубые доски пола царапали их спины, а сырость сторожки только усиливала первобытную жажду друг друга.

Абрам вжимал Диану в себя с животной яростью, его пальцы безжалостно впивались в её бёдра, оставляя багровые следы. Она выгибалась ему навстречу, её ногти оставляли длинные кровавые полосы на его спине, а изо рта вырывались хриплые стоны.

Он входил в неё резко, почти грубо, каждый толчок был наполнен яростью и желанием стереть всё, что связывало её с прошлым. Его движения были точными и беспощадными, словно он пытался добраться до самой глубины её существа, вырвать оттуда все воспоминания о прежней жизни.

Диана встречала каждый его толчок с неистовым упоением, её тело извивалось в экстазе, а крики перерастали в хриплые, животные звуки. В этой боли она находила свою свободу, в этой жестокости — освобождение. Её разум затуманился, растворился в ощущениях, а сознание уплыло куда-то далеко, туда, где не существовало ничего, кроме их тел, сплетённых в безумной страсти.

Их тела блестели от пота, а воздух вокруг них стал густым от напряжения и желания. Их дыхание смешивалось в едином ритме, их сердца бились в унисон. В этом безумном танце рождалось что-то тёмное, первобытное, что-то, что невозможно было ни остановить, ни объяснить.

Их страсть перерастала в одержимость, их ненависть превращалась в желание, а месть становилась чем-то гораздо более глубоким и разрушительным. В этот момент они стали единым целым, двумя половинками одной тёмной души, обречёнными на вечную борьбу и вечное притяжение друг к другу.

И когда их тела содрогнулись в едином оргазме, когда их крики слились в один протяжный стон, они поняли — то, что началось как месть, превратилось в нечто большее, во что-то, что уже никогда не отпустит их. Их связь стала не просто физической — она проникла в самую глубину их душ, сделав их зависимыми друг от друга навсегда.

Когда пламя в камине начало затухать, превращаясь в тлеющие угли, Абрам лежал на жестком матрасе, укрыв Диану своей курткой. Она спала, уткнувшись ему в плечо. Он смотрел в потолок и понимал: он совершил самую страшную ошибку в своей жизни.

Он полюбил свою месть. И теперь, чтобы уничтожить врага, ему придется уничтожить и себя — потому что они с Дианой стали одним целым. Пепел на языке больше не был горьким. Он стал частью его дыхания.

Свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, был серым и колючим. Абрам открыл глаза за мгновение до того, как сознание полностью вернулось к нему. Инстинкты солдата сработали первыми: рука под подушкой нащупала холодную рукоять пистолета. Но вторым ощущением было тепло. Чужое, непривычное, пугающее своей реальностью.

Диана спала, уткнувшись лбом в его плечо. Её дыхание было тихим и размеренным, а на бледной коже шеи виднелись темные отметины его пальцев — следы ночной ярости, которую они оба приняли за страсть.

Абрам осторожно отстранился, стараясь не разбудить её. Каждый сантиметр его тела, привыкший к боли и напряжению, сейчас ныл от странной слабости. Он встал, натянул брюки и подошел к камину. Угли под слоем серого пепла еще теплились.

«Что ты наделал?» — вопрос пульсировал в висках в такт утренней головной боли.

Он посмотрел на Диану. Беззащитная, в измятом шелке, она казалась здесь, в этой берлоге, совершено неуместной. Она была сокровищем, которое он украл, но теперь не знал, как им распорядиться. План мести, который десять лет казался монолитом, пошел трещинами. Вчера он хотел сломать её, чтобы сделать больно Каренину. Сегодня он понял, что сломав её, он окончательно добил себя.