«Прекрати, Макс. Ты знаешь, почему он такой», — спокойно сказал Илларион.

Да, конечно. Как и все остальные, Фалсин винил Макса в том, чего он никогда не хотел и с чем всеми силами пытался бороться.

Теперь за это должна была заплатить Сера… и его дети.

Макса раздирали вина и боль. Это было неправильно.

Он был готов нести наказание сам — он привык к этому. Но позволить, чтобы его семья страдала за его ошибки? Никогда.

Даже Фалсину он не желал подобной участи.

Но сейчас он ничего не мог изменить.

С разбитым сердцем, ощущая горечь поражения, Макс последовал за Илларионом обратно в «Санктуарий», чтобы провести последние часы рядом с женой, прежде чем боги превратят её в холодную, мёртвую статую.

Медея замешкалась у дверей родительской спальни, чувствуя, как её охватывает дурное предчувствие от непривычной тишины, встретившей её. Нельзя сказать, что звуки, которые она обычно слышала в это время, приходя сюда, были особенно успокаивающими — отнюдь нет, — но всё же…

— Мам? Пап? — позвала она.

Дверь открылась сама собой.

Ещё больше насторожившись, Медея потянулась к оружию, готовая атаковать любую угрозу, что могла поджидать её в большой комнате, освещённой свечами. Двуспальная кровать с балдахином была пуста, покрывала смяты. С одной стороны занавески были отдёрнуты, словно кто-то поспешно покинул постель.

В этот момент из ванной донёсся слабый звук рвотных позывов.

— Мы здесь, — позвал её отец.

Всё ещё не будучи уверенной, что это не ловушка, Медея быстро, но осторожно направилась на звук.

Добравшись до приоткрытой двери, она толкнула её и замерла, потрясённая.

Её мать, едва одетая, лежала на полу, корчась от тошноты. Отец держал её на руках. Его короткие чёрные волосы были взъерошены, а красивое лицо искажено тревогой. Кто-то — несомненно, он — заплёл длинные светлые волосы матери в косу, чтобы они не мешали.

Оба были бледны и дрожали.

Медея в ужасе бросилась к ним.

— Что происходит?

Страйкер с трудом сглотнул, прежде чем ответить:

— Не знаю. Она проснулась от рвоты. И её тошнит уже больше часа. — Он поправил влажную ткань на голове жены.

Поскольку даймоны и их разновидности теоретически не могли ни заболеть, ни забеременеть, происходящее не предвещало ничего хорошего.

Медея опустилась на колени рядом с матерью.

— Матера?

Мать, кожа которой приобрела зеленоватый оттенок, нежно положила руку на щёку дочери и попыталась улыбнуться.

— Со мной всё будет хорошо, малышка. Мне просто нужна минутка, чтобы прийти в себя.

Но по страху в глазах отца Медея поняла: всё гораздо хуже, чем её храбрая мать пытается показать.

— Тебе что-то нужно? — спросил Страйкер.

Она вздохнула с явным разочарованием:

— Не хотелось бы добавлять тебе проблем…

Он вопросительно приподнял бровь.

— Кессар снова вылез из своей дыры. Мой шпион в «Санктуарии» только что сообщил: у него теперь Изумрудная Скрижаль, и он пробудил скифских всадниц, чтобы те пришли за тобой.

Мать болезненно застонала:

— Ненавижу этих сук. Надо было перегрызть Нале горло, когда был шанс.

Только её мать могла выплеснуть столько злости и ненависти, находясь в таком состоянии. Но именно за это Медея и любила Зефиру — она была бойцом до конца.

Отец невольно рассмеялся, услышав угрозу.

— Он придёт за мной?

Медея кивнула:

— И ему нужен Макс.

— Дракон?

— Да.

— Зачем? — нахмурился он.

Прежде чем Медея успела что-то ответить, в дверь снова постучали.

— Я посмотрю, кто там, — сказала она.

Она телепортировалась к двери, намереваясь быстро отмахнуться от непрошеного гостя. Но стоило ей открыть дверь и увидеть своего заместителя и лучшего друга Давина, как стало ясно: что-то не так.

У него был такой же зеленоватый оттенок кожи, её красивый и обычно безупречно ухоженный друг выглядел таким же больным, как её мать. Светлые волосы Давина были взъерошены — немыслимо для него в обычное время.

— В чём дело? — спросила Медея.

Он опёрся на дверную раму, пытаясь отдышаться:

— В наших рядах распространяется какая-то болезнь. — Он закашлялся. — Такое чувство, что у нас вспыхнула чума.

От этих слов её предчувствие стало ещё мрачнее. Всякий раз, когда рядом с даймонами звучали слова «чума» и «болезнь», на ум приходило лишь одно имя…

Аполлон.

А этот мерзкий ублюдок как раз находился у них дома.

Испугавшись, что права, но очень надеясь на обратное, Медея шагнула к Давину:

— Пойдём, малыш, я провожу тебя в постель.

Он отстранился:

— Я, конечно, ценю заботу, но не хочу, чтобы ты заразилась этой дрянью. Да и Страйкер меня убьёт, если из-за меня заболеешь ты. И ты тоже не оставишь это без внимания.

Она фыркнула на его нездоровое чувство юмора:

— Только ты умудряешься болеть и шутить одновременно. Уходи, пока я не надрала тебе уши — для профилактики.

Слабо улыбнувшись, он исчез.

Медея, улучив минутку, вернулась, чтобы ещё раз проверить родителей.

Её огромный, мускулистый отец держал жену на коленях, словно маленькую девочку. Зефира казалась такой крошечной и хрупкой — два качества, которые Медея обычно никогда не приписывала женщине, столь невероятно свирепой и сильной.

Он обхватил лицо её матери своей массивной рукой, нежно покачивая её и прижимая голову к своему подбородку. От этой очевидной, глубокой любви у Медеи перехватило дыхание, и на глаза навернулись слёзы. Несмотря на все недостатки, её отец беззаветно обожал мать.

И её саму.

Ощутив присутствие дочери, Страйкер поднял взгляд и посмотрел ей прямо в глаза:

— Кто это был?

— Давин, — ответила Медея. — Я сейчас кое-что проверю и потом расскажу вам новости.

— Я доверяю тебе, дочка.

Когда она уже собиралась уходить, он неожиданно остановил её:

— Медея?

— Да, отец?

— Я люблю тебя.

Целую минуту она не могла пошевелиться. Она знала, что он её любит, но обычно он этого не говорил. Как и её мать, Страйкер был свирепым, беспощадным даймоном — существом действий, а не слов. Именно поэтому тот факт, что он решился произнести это вслух, встревожил её ещё больше.

— Я тоже тебя люблю, — тихо ответила она.

Когда Медея уходила, она услышала то, чего меньше всего ожидала. Отец прошептал молитву Аполлими, умоляя богиню помочь вылечить Зефиру.

Это было страшно.

Ирония заключалась в том, что именно к Аполлими Медея сейчас и направлялась. Если кто-то и мог знать, как справиться с этой болезнью, то это древняя богиня разрушения из Атлантиды.

Медея телепортировалась из дома во дворец на холме, где жила Аполлими со своими стражами — шаронте. Было уже поздно, и Медея не знала, где именно находится богиня. Днём — который в этом мрачном мире, известном как Калосис, был таким же тёмным, как и ночь, — Аполлими обычно находилась в своём саду. Но чем она занималась по ночам, Медея никогда не задумывалась.

Теперь, размышляя об этом, она поняла, как одинока должна быть богиня. Аполлими держалась подальше от даймонов, которые поклонялись ей, к ней были приближены только демоны-шаронте, охранявшие её покой. Кабельного телевидения здесь не было, а проклятие, удерживавшее её в Калосисе, не позволяло навещать сына Ашерона или покидать этот мир.

Чем может заниматься древняя богиня?

Определённо не вязанием крючком и не игрой в Парчиси[12].

Медея замерла в огромном зале чёрного мраморного дворца.

— Добрый вечер, — произнесла она, решив, что это самый безопасный способ объявить о своём присутствии, не слишком раздражая опасную богиню.

Рядом возникла высокая самка-шаронте. У неё были длинные зелёные волосы, гармонирующие с глазами, желтовато-оранжевая кожа, а на голове и за спиной — тёмно-оранжевые рога и крылья.