— Что за новая родина? — удивился Ледяной Туман.

— Я сама еще не знаю. Но путь проложен, и мы придем туда. Годом раньше, годом позже — не имеет значения. Теперь я буду держаться рядом; в случае чего — приду на помощь. В этих краях много нечисти, и еще больше — тех, кто желают стать таковой.

— Желают?!!

— Лучше не спрашивай, — вздохнула я, — мой ответ тебе совсем не понравится, а стать Истребителем Нечисти у тебя нет ни возможности, ни времени…

Это было давно.

Фрит с той поры успел дважды заслужить благосклонность Имира и ненависть прочих Богов Льда, за что и поплатился — он не смог переступить Ледяную Стену, ограждающую Джангар (главный из материков Светлой Стороны Арканмирра) от земель вечного холода, и остался замурованным в ее толще. Время от времени я вытаскивала его оттуда, но каждый раз Герой возвращался к месту своего заточения. Иногда добровольно, иногда — после долгих битв с посланцами Хладных Пустошей.

А я, Фрейя Искательница, стала полноправной правительницей этого странного народа, потомков валькирий и воинов Асгарда. Они утратили тягу к морю, частично — самоубийственную страсть к битвам по малейшему поводу и без повода; однако сохранили главную черту тех суровых жителей Севера, которая пронизывала все легенды о Девяти Мирах. Прежним остался тот неукротимый дух, благодаря которому о северянах говорили: ни один из них не уступит дороги собственному богу, столкнувшись с ним на узкой горной тропинке…

Теперь я — повелевающая силами Природы Фрейя, Владычица Готланда; так мои подданные назвали новую отчизну, чем меня немало позабавили [Gothland — остров в Балтийском Море, самый восточный из принадлежащих викингам]. Мы были связаны не только формальностями Кодекса: став Владычицей Готланда, я принесла традиционную клятву на крови, а кровное братство — это одна из тех опор, каких ни одному Кодексу и ни одной Игре не сломать.

Впрочем, даже без этого я бы никогда не нарушила слова. Во-первых, это было бы невыгодно; во-вторых, бессмысленно. Наконец, попросту глупо. Обманывать вообще нехорошо, но обманывать своих же? Сам Отец Лжи, Локи, никогда не обманывал своих. Пока Асы были для него «своими»…

Итак, начало было положено.

Впереди ждала Игра.

И месть.

(из цикла «Легенды Арканмирра»)

Не считай человека мертвым, пока не увидишь его труп. И даже тогда ты можешь ошибаться.

(из пословиц Бене Гессерит)

Я был беспечен и глуп.

После того, как погиб мой ученик, бывший почти что моим сыном — тот, кого история знала под именем Артура Пендрагона, — я презрел древние законы и открыто занялся колдовством.

Люди верят, что когда-нибудь Артур вернется с волшебного острова Авалон, где спит беспробудным сном и медленно излечивается от смертельных ран. Они верят, что в тот час, когда Логрии (или всему миру) понадобится спаситель, Артур придет и все уладит.

Они жестоко обманываются.

Артур не вернется. Нет возврата с Серых Равнин.

Для таких, как он — нет.

Ведь Артур, прежде всего, дитя Закона. Он принес закон жестокому миру, он укреплял этот закон всю свою жизнь — и ради окончательного торжества Закона он пожертвовал самой жизнью. Жертва была принята благосклонно, Закон торжествовал — а Артура больше не было среди живых.

И никогда не будет, даже если миру будет угрожать гибель. ТАКИЕ жертвы — окончательны. Его не возродит живая вода или кровь Распятого, которого называют также Спасителем; для кого-то Он, быть может, и Спаситель — но не для меня. И не для Артура.

Это известно немногим.

От Нимье и Морганы, будь прокляты их черные сердца, я сумел-таки скрыть эту тайну. Вивиана… очаровательная моя искусительница, ты также не смогла узнать правды. Не хватило опыта.

Правду знали Ланселот и Гвиневер. Они винили в происшедшем лишь себя, свою преступную любовь, которая, по их мнению, и заставила Артура сделать последний шаг. Я не разубеждал их — потому что не так уж они были неправы. Однако помешать им свести счеты с жизнью я был обязан. Потому что Любовь — это тоже сила, и гораздо более могучая, чем Закон. Или, коль уж на то пошло, Хаос.

Или Смерть.

Будь на земле кто-то, кто действительно любил Артура, а не боготворил его как воплощение Закона, Красного Дракона, принесшего в мир хаоса и насилья Порядок и Справедливость…

Но даже я — сейчас я могу это сказать, хотя и с немалым стыдом, — даже я видел в Артуре не человека, а то, что сделала моя магия за девять месяцев до рождения мальчика, единственного сына Утера Пендрагона и Игрейны, герцогини Корнуолла.

Я видел в нем — Закон.

Орудием Закона был именно Артур, а не его знаменитый меч Экскалибур — последний, выкованный в запретных для людей пещерах Камбрии самим Ильмариненом, был лишь оружием, окруженным ореолом безличной силы; силы, которую только истинный хозяин этого меча мог направить в цель…

Но довольно. Я и так сказал слишком много об Артуре Пендрагоне, умолчав о себе.

Я всегда был в тени, на заднем плане. Разумеется, я не скрывал своей роли в воспитании Артура или в управлении страной, ведь Артур взошел на трон Логрии четырнадцатилетним… Однако, как это и должно было быть, основная роль отводилась не мне, а ему.

Опять.

Нет, я знал давно, еще до рождения Артура, что целью моей собственной жизни будет его воспитание. Смерть моего ученика сделала то, чего не в силах были добиться вкупе Нимье, Вивиана и Моргана… Сколько раз они пытались заставить меня уйти, отстраниться, получить заслуженный отдых в каком-нибудь тихом краю — кстати, я более чем уверен, что в их словах не было зловещего подтекста или обещания разобраться со мной как-нибудь попозже.

А после гибели Артура я ушел, оставив им все, чего они так жаждали. Правда, Нимье недолго наслаждалась властью: опьянение небывалым могуществом заставило ее допустить ошибку в заклятьи, а такое чародеям не прощается… О дальнейшей участи Морганы, сводной сестры Артура, я до сих пор ничего не ведаю. Вивиана провела относительно спокойную жизнь, вышла замуж — и говорят, с благодарностью вспоминала меня до конца своих дней. Я также не держал на нее зла: мы оба делали только то, что должны были делать — просто наши цели не совпадали.

Я пережил их всех, и в том нет ничего удивительного. Меня считали сыном демона, и в чем-то это правда: ведь для поклоняющихся Распятому древние боги, живущие в Логрии даже сейчас, хуже любых демонов — ибо демоны боятся одного вида священных символов, отчего с ними так легко справится даже простому священнику. С древними же богами, хоть и утратившими былое могущество, иметь дело куда как сложнее. Потому что последователи Христа не допускают даже мысли о том, что существуют другие боги, пусть и менее могущественные, чем их Триединый Господь; и если есть кто-то, кто не является посланцем Господа, значит, это — посланец Сатаны, бес, демон или кто-то в том же роде. Прискорбно, но это невежество всячески поощряется ведущими умами церкви — людьми, в общем-то, неглупыми и более чем сведущими в законах существования Вселенной…

Однако, хватит и об этом. Они не были властны надо мною тогда, они не могут достать меня и теперь.

Покинув пределы Логрии, я много лет скитался по окрестным странам, успокаивая раненую душу. Я потерял цель; и, чтобы продолжать жить, должен был отыскать новую.

Я нашел ее. Хотя узнай об этом Артур, он восстал бы из гроба и проклял меня. Отчасти, кстати, я и надеялся на это: ради ожившего Артура Пендрагона я готов был стерпеть и его проклятье, и проклятья всех когда-либо живших на земле. Включая собственного отца, с которым никогда не встречался.

Я отыскал заброшенный замок где-то к северу от Логрии, освободил его от чересчур распоясавшихся призраков (из-за которых, собственно говоря, замок и был заброшен) и поселился там сам. Безлюдное, полное древней силы место (именно в таких часто возводили храмы, замки и цитадели, не всегда отдавая себе в этом отчет) как нельзя лучше подходило для того, чем я собирался заняться…