За семь дней после пятого декабря, несмотря на морозы, Стрельников и компания выложили около тридцати кубов кладки, побив рекорд Управления и закончив все стены, как внутренние, так и наружные, а дальше за пару суток смонтировали «с колёс» последнее перекрытие из малоразмерных плит, изготовленных специально для будущего интерната на трестовском ЖБИ.

Требуемая прочность бетона-раствора с добавками подтверждалась лабораторными испытаниями, и все теперь ждали, когда будет подано отопление и появится возможность проверить, как ведёт себя кладка после оттаивания. Сама отопительная система была уже больше, чем наполовину, готова, и «сварщик-сантехник» Щербатый уверял бригадира и мастера, что где-то двадцать четвёртого — двадцать пятого её уже можно испытывать. Правда, для это требовалось ещё и крышу закрыть, поэтому бо́льшую часть бригады Николай перебросил наверх выставлять стропила, колотить обрешётку, заливать стяжку, катать изоляцию, насыпать керамзит, кроить из металла коньки и ендо́вы, готовить шиферные листы…

Казалось, всё шло как по маслу, но какой-то особенной радости Стрельников не испытывал.

Он до сих пор не мог отойти от случившегося в то морозное утро на день Конституции.

Странно, конечно. После Афгана, Чечни, СВО так впечатлиться даже не видом убитого человека, а просто известием, что он умер…

«Пять ножевых. Наверно, дружки постарались», — сказал про Кирьяна старший Калюжный.

«Эх, сколько верёвочке не виться, а конец будет, — махнул рукой фронтовик Петренко. — Мир праху, короче…»

Сапунькова нашли возле общежития на Карла Маркса, за дровяными сараями. Что он там делал ночью, никто не знал. К утру труп окоченел, точное время смерти, как сказал кто-то «знающий», установить не смогли.

О том, что в два ночи убитый был на объекте, Николай никому не сказал. Да его, собственно, и не спрашивали. Никому даже в голову не приходило, что бригадир был одним из последних, кто видел Сапунькова живым. И вообще, на объект к ним милиция в эти дни не заглядывала, свидетелей не искала. Вероятно, там тоже решили, что это дружки постарались. Уголовное прошлое и всё такое. Бывает.

Стрельников был с ними согласен. Последняя фраза Кирьяна «Пойду долги раздавать» заиграла теперь совершенно другими красками. До Николая лишь после того как и впрямь подтвердилось, что Сапунькова убили, дошло наконец, зачем тот хотел, чтобы его задержали, чтоб бригадир стал свидетелем, чтобы отправил в милицию…

Сапуньков знал, на что шёл. Знал, что его ожидает, если он не откроет сейф и не стырит оттуда деньги.

У него были сообщники.

И этим сообщникам он был должен.

Поэтому, видимо, и подписался на кражу со взломом. Вот только украсть у своих… у тех, что внезапно стали своими, он или не смог, или не захотел. Единственным выходом, возможностью соскочить или хотя бы отсрочить все выплаты по долгам «друзьям-уголовничкам» для Сапунькова могло стать его задержание прямо на месте, с последующим судом, приговором и отправкой на зону. Мол, так и так, кореша, я сделал всё правильно, по понятиям, но не подфартило.

И ему, в самом деле, не подфартило. Но не из-за того, что на взломе с поличным его так и не взяли, а из-за того, что Стрельников его отпустил. Не понял намёков и попросту выгнал, отправив, как оказалось, на смерть.

Вот эта ошибка, промашка, обыденность, нежелание понимать, она-то как раз и выбила Николая из колеи. Не увидеть за деревьями леса, не услышать за сказанным мысль, не почувствовать, что за явной бравадой скрывается просьба о помощи, пусть даже весьма специфической… Увы, он и вправду забыл, что люди — не схемы, не карты, не фишки, не юниты в компигре и даже не минимальные базовые единицы экономического процесса. И что рассматривать их в таком качестве может лишь полностью оторвавшийся от реальности теоретик…

За ноябрь, кстати, он заработал чуть больше среднего по бригаде. К озвученным мастером двумстам восьмидесяти восьми рублям добавились ещё тридцать два, что были закрыты двадцатого, когда бригада ещё не сформировалась, и двадцать восемь рублей за тот выходной, когда он и «Леший» экспериментировали с «незамерзайкой».

Что любопытно, ни подоходный налог, ни налог за бездетность из этой суммы не вычли. С января 58-го, чтобы попасть под выплаты, требовалось зарабатывать в месяц не меньше трёхсот семидесяти рублей, и Стрельников в категорию налогоплательщиков в этом месяце пока не попал. Зато угодил автоматом в сообщество тех, кто платил партийные взносы, а это, ни много ни мало, аж три процента от заработанного. Так что червонец на нужды партии, как всякий сознательный коммунист, он выложил в тот же день. Лично товарищу Судакову. Несмотря на праздник, тот специально прибыл на стройку, чтобы проверить, как у товарища Стрельникова продвигается изучение руководящих и направляющих документов.

Проверку Стрельников выдержал, чётко оттарабанив парторгу про всё, что успел прочитать. И про недавние Пленумы, и про Постановления ЦК «О работе с кадрами в партийной организации Киргизии», «О серьёзных недостатках в рассмотрении писем, жалоб и заявлений трудящихся», «Об улучшении руководства массовым движением рабочих и сельских корреспондентов советской печати», и про Проекты Тезисов «по вопросу об укреплении связи школы с жизнью» и «о контрольных цифрах развития народного хозяйства СССР на 1959–1965 годы».

А когда он, вошедши в раж, принялся объяснять парторгу, в чём суть предлагаемого ЦК нового принципа заготовок сельхозпродукции и отмены натуроплаты за работы машинно-тракторных станций, Судаков «в ужасе» замахал руками: мол, хватит, не надо, не на собрании, побереги это лучше для партконференции…

Представитель милиции появился на стройке лишь через неделю после случившегося. И не следователь, а обычный оперативник со старлейскими звёздочками на погонах. Рабочих он опрашивал около часа. Последним у него в списке значился Стрельников.

— Знаете, Николай Иванович, мне тут сказали, вы одного рабочего выгнали из бригады.

— Выгнал. За пьянку.

— И за воровство, — добавил старлей.

— Уже доложили? — скривился Стрельников.

— Работа такая: всё тайное узнавать, — усмехнулся товарищ из органов.

— Я понимаю. Но то воровство мы, как бы сказать, пресекли, поэтому что теперь раздувать-то?

— А драку?

— Какую?

— Потерпевшего Сапунькова и Шишкина.

— Да какая там драка? — дёрнул щекой Николай. — Так, попихались немного и всё. За это не убивают. И вообще, положа руку на́ сердце, Шишкин с дружками не на Сапунькова батон крошили, а на меня. А Сапуньков просто рядом стоял, толпу создавал…

— Стоп-стоп, погодите! — остановил его опер. — Какие дружки? Про дружков гражданина Шишкина я в первый раз слышу. А ну-ка давайте, рассказывайте.

Николай мысленно чертыхнулся. Вот не хотел же про «цирк» в подсобке рассказывать, а придётся…

И он рассказал всё, как было, не упомянув только финку, которой Кирьян стращал тех придурков.

— Вы описать их сможете? — попросил опер, когда Николай закончил.

— Попробую…

На создание словесных портретов ушло минут десять. Стрельников даже сам удивился, как много примет он вспомнил, насколько эти два гаврика засели у него в памяти. Когда старлей наконец оторвался от писанины, то лишь головой покачал, перечитав по новой, что рассказал ему бригадир:

— Ну, если вы не ошиблись… этих двоих я знаю. Тот, что помельче — «Жорик». А здоровяк — «Мухомор».

— Сидельцы?

— Нет. Приблатнённые. Летом, я помню, сам оформлял их за мелкое хулиганство…

Ещё через пару дней тот же опер снова пришёл на объект. И снова начал «пытать» Николая по этим двоим. Показал фотографии (вероятно, из Паспортного стола):

— Вот эти?

— Эти, — кивнул бригадир.

— Жаль.

— Почему?

— Пропали они.

— Куда?

— Неизвестно. По месту прописки их нет. У знакомых не появляются… Может быть, вы, Николай Иванович, знаете?