Но расслабился я рано, затылком почуяв тяжелый взгляд. Обернувшись, увидел в темноте переулка силуэты всадников. Паладины наблюдали и не вмешивались.

— Красиво выступил, послушник, — Елизар тронул поводья, направляя коня ко мне. — Защитник сирых и убогих. Разоблачитель тайн.

— Не мог терпеть несправедливость, — ответил я, не опуская глаз. — Свет учит нас защищать невинных.

— Свет учит смирению, — парировал Елизар. — А в тебе я вижу гордыню и силу, которой не должно быть у вчерашнего крестьянина. — Подойди, Григорий, — тихо сказал он. — Нам нужно серьезно поговорить.

Я шагнул к нему, чувствуя, как внутри все сжимается. Не от страха — от готовности к бою. Если он сейчас обвинит меня…

— О чем?

Елизар наклонился к моему уху.

— Мы нашли тело Борислава ниже по течению. Мельница его знатно потрепала, но кое-какие следы остались. И, что важнее… — он сделал паузу, от которой у меня по спине пробежал холодок. — Один из его людей выжил. Он стоял в дозоре на другом берегу и видел, как вы упали в воду. А еще видел, как ты вынырнул.

Сска!

Моя рука дернулась к кинжалу, спрятанному под курткой, но Веригор уже был рядом, незаметно блокируя мое движение корпусом.

— Не делай глупостей, мальчик, — прошептал Елизар. — Мы пока не собираемся тебя казнить. Ты спас нам жизнь и не раз. Но теперь ты расскажешь правду. И про старосту, и про Ольгу, и про то, что за демон сидит в твоем теле. Иначе следующий костер в этой деревне будет сложен для тебя.

Я посмотрел на него, потом на Веригора. В их глазах я не заметил фанатичной ненависти, только холодный расчет.

— Хорошо, — выдохнул я, разжимая кулаки. — Я расскажу. Но не здесь.

— В храме, — кивнул Елизар. — И молись, чтобы твоя правда нам понравилась.

Мы двинулись прочь от догорающего дома Улиты, оставляя за спиной человеческие страсти и вступая в игру куда более опасную. Я бросил последний взгляд на лес, где в темноте скрывалась моя стая.

«Ждите», — послал мысленный приказ, чувствуя, как серые тени растворяются в чаще, унося с собой запах дикой свободы.

Двери храма захлопнулись за моей спиной с тяжелым стуком. Внутри царил полумрак, разбавленный лишь дрожащим пламенем свечей у алтаря.

Елизар не стал церемониться. Он толкнул меня в центр зала, к мраморному алтарю, на который падала тень от распятия, похожая на черный крест.

— Ты обманул нас, — голос паладина прогремел под сводами, как камнепад. — С самого начала лгал о том, кто ты, что умеешь и откуда взялся.

Веригор застыл у дверей живым засовом, скрестив руки на груди.

Но я не собирался оправдываться. Выпрямившись и расправив плечи, посмотрел Елизару в глаза.

— Я не лгал, наставник. Я недоговаривал.

— Недоговаривал? — Елизар шагнул ко мне, и его тень накрыла меня с головой. — Дозорный видел, как ты упал в воду с Бориславом. Водоворот у плотины перемалывает бревна в щепки. Человек там не живет дольше вдоха. А ты вынырнул. И не просто вынырнул — ты дрался там, в глубине. Дозорный клянется, что видел вспышки черной воды. Видел, как ты душил старика, словно демон реки.

— Ночью? С другого берега? — усмехнулся я. — У страха глаза велики. Вода у плотины бурлит. Что он мог разобрать? А ваш дозорный упомянул, что Борислав похитил Аксинью? Что она висела над рекой, связанная, и в любой момент могла упасть в воду?

— Он видел, что ты не захлебнулся, — упрямо процедил Веригор от дверей. — А я видел, как ты вел себя на площади. Ты не похож на крестьянина, Григорий. Не расскажешь нам, почему?

Я стиснул зубы, глядя на паладинов. Они полагали, что загнали меня в угол. Обычный парень сломался бы, зарыдал, начал бы нести чушь. Но я точно знал, что воины ждали от меня объяснений, которые позволит им сохранить мне жизнь.

— Моя мать, — тихо произнес я, опуская голову и принимая смиренный вид. — Беглая дворянка с заблокированным даром, которую Борислав приютил на своих землях.

Елизар переглянулся с Веригором.

— Продолжай, — кивнул паладин.

— Она знала, что нас ищут. Говорила мне, что однажды за нами придут. Клановые ищейки, наемники, убийцы... Мама учила меня выживать, скрывать мысли и концентрироваться. — Я сделал паузу, позволяя им самим дорисовать картину. —Обучала теории, которая позволила бы мне почувствовать потоки силы, когда дар пробудится. Но я вырос вдали от родового источника, поэтому способности проснулись поздно. И поэтому я принял свет! Для того, чтобы стать сильнее.

— А бой? — прищурился Веригор. — Баба не научит держать меч и ломать кости.

— Не она, — я вздохнул, словно признание давалось мне с трудом. — Меня обучал старый егерь. Он жил на болотах, за Черным ручьем. — И помер год назад, поэтому не сможет опровергнуть мои слова. — Он не называл настоящего имени. Велел обращаться к нему просто Дед. Он учил меня ставить силки, ходить бесшумно и драться. Не по-рыцарски, без красивых стоек, а драться так, чтобы выжить. Грызть глотки, бить в пах, использовать окружение.

Ложь лилась из меня легко, как по маслу. Я смешивал правду с вымыслом, используя память Григория и Борислава, и точно знал, что образ сурового наставника-отшельника идеально вписывался в картину мира. В Империи полно таких обломков старых войн, прячущихся по лесам.

— Егерь, значит... — Елизар задумчиво потер подбородок. — Что ж, это объясняет рефлексы и жестокость. Но как ты выжил в воде, Григорий?

— Мать отдала мне оберег, — я коснулся груди, где под рубахой ничего не было. — Перед тем, как упасть в водопад, где я потерял ее. Сказала: «Дыши, пока веришь». Я понятия не имею, как это работает. Когда вода сомкнулась надо мной, я просто отказался умирать. Вспомнил мамино лицо, и что должен ее найти. Ярость держит на плаву лучше любой магии.

Елизар подошел вплотную, впившись в меня холодным взглядом, будто хотел найти подвох в моей гладкой лжи. Но он видел другое — силу, которая могла служить Ордену.

— Ты говоришь складно, — произнес он задумчиво. — Слишком складно для мальчишки. Но допустим, твоя мать и таинственный егерь сделали из тебя то, что ты есть. Но дар... Тот свет, которым ты выжег яд из наших жил и уничтожил Борислава. Он голодный и злой. Ты понимаешь это?

— Я понимаю лишь одно, — вскинул голову, придавая голосу стальной твердости. — Мой дар спас ваши шкуры, вытащил с того света, когда вы валялись в собственной блевотине, отравленные стариком. Я спас Улиту, которую безмозглое стадо готово было растерзать. И остановил Борислава, который призвал духа тьмы!

Нарушив дистанцию, я шагнул Елизару, поступая к нему как равный.

— Посмотри на мои руки! — сунул грязные ладони ему под нос. — На них кровь врагов и отступников. Но это и моя кровь, которую я пролил в чашу, чтобы вы жили. Если бы я был злом, разве стал бы вас спасать? Разве не дал бы вам сдохнуть на храмовом дворе, чтобы потом уйти свободным?

— Григорий прав, Елизар, — Веригор одобрительно хмыкнул. — Отступник бы воспользовался моментом, а парень рисковал собой.

— Или он просто расчетлив, — Елизар не отводил цепкого взгляда, но я чувствовал, как слабеет его напор. — Понимает, что без нас он — никто. Беглец. Дичь для кланов.

— Да, я расчетлив! — рявкнул возмущенно. — Расчетлив в том, что хочу жить. И хочу найти мать. А еще понимаю, что в этом мире сила — единственный закон. Я встал под ваши знамена. Что еще нужно?

Елизар задумался, явно взвешивая мои слова. На одной чаше весов лежали подозрения, странности и запретная витамагия, которую он нутром чуял, но не мог доказать. На другой — готовый боец, обладающий уникальным даром, обязанный им жизнью и ненавидящий врагов империи.

Прагматизм победил, как всегда.

— Мы не можем знать природу твоего дара наверняка, — наконец произнес он, отступая на шаг. — Возможно, твоя мать, будучи из древнего рода, передала тебе кровь, о которой мы забыли. В старых хрониках упоминаются «пожиратели скверны». Церковь считает этот дар утерянным или даже еретическим, но времена меняются.