— Добрая работа! — крикнул он сквозь грохот. — Еще десяток таких гостинцев в одну точку — и будет пролом, хоть тройкой заезжай! Старые бревна. Им бы обновиться… Поджечь бы, так вся крепость и сгорела в раз.

Стоящий рядом Бейтон лишь молча кивнул, кусая губы. В отличие от восторженного товарища, он чувствовал странную растерянность. Вся его военная наука здесь, на границе, строилась на выживании: ударил — убежал, отбился — затаился.

Он привык быть дичью, которая иногда показывает зубы. А сейчас… Сейчас он впервые чувствовал себя хищником. И это требовало совсем иного мышления, иных навыков, управления отрядами. Как воевать, когда ты сильнее? Как не потерять голову от ощущения всемогущества?

Размышления албазинского воеводы прервал сухой, хлесткий треск — словно кто-то рвал плотную ткань. Это вступили в дело преображенцы.

— Куда палят? — недоуменно нахмурился Толбузин. — До стены триста шагов, не меньше! Порох только зря переводят и…

Но он осекся, когда посмотрел в подзорную трубу. На стене Айгуня, возле китайской пушки, которую расчет как раз пытался развернуть в сторону реки, творилось неладное. Один канонир вдруг взмахнул руками и кулем свалился вниз. Второй схватился за плечо, оседая на настил. Пули, выпущенные из нарезных штуцеров, били почти без промаха, выкашивая прислугу орудий задолго до того, как те могли открыть ответный огонь.

— Так бить можно! — выкрикнул Талбузин.

— Так мы накличем все войско циньцев. И вот тогда… — не закончил свою мысль Бейтон.

Преображенское.

16 мая 1684 года.

— Ещё заряжай! Живее! — азартно, до хрипоты в голосе кричал Пётр Алексеевич, с лихорадочным блеском в глазах наблюдая за суетой пушкарей.

Присутствующие при этом оглушительном действе знатные бояре только жались друг к другу и благоразумно помалкивали, пряча лица в воротниках богатых ферязей. Чего перечить государю, когда он так завёлся?

Да и невооруженным глазом было видно: если бы я вовремя не предоставил для нынешних испытаний свои новые орудия — «Петровские единороги», как я польстиво решил назвать эти легкие пушки с конусной каморой, — то царский гнев неминуемо обрушился бы на головы всех приближённых.

А злиться, по правде говоря, было от чего. И не только Петру, но и всем нам, кто понимал суть происходящего в большой политике. Европоцентричная дипломатия в очередной раз показала свой звериный оскал. Россию, словно шелудивую собачонку, путающуюся под ногами господ, бесцеремонно вышвырнули из Священной Лиги. Дескать, слишком много мы на себя берем, слишком ограбили бедную Австрию, а своими требованиями, так и унизили. Да и вообще — только мешаем «истинно просвещенным христианам» бить османов.

Две победы одержали австрийцы и присоединившиеся к ним многие другие, испанцы армию свою послали. И все, они на коне. И победу делить будь с кем не желают. И то, что наши войска подошли к Дунаю и попутно осадили Хаджибей и Аккерман — это ничего. Это так…

— Не мешайте нам побеждать! — примерно в такой форме, вопиющей, к слову, звучали послания австрийского императора.

Таннер, прибывший в Москву со своей семьей испытывал, наверное, то, что в будущем назовут «испанский стыд». Ну ничего, пусть испытывает. Я уже ходатайствую перед государем, чтобы хорошо пристроил этого дипломата. Нам такие нужны. Тем более, что вот-вот, а я отправлюсь в великое посольство.

Должен был уже. Вот только откладываю по причине недомогания Анны.

А в целом, от такой вопиющей наглости и черной неблагодарности у меня самого порой закрадывались крамольные мысли: а не помочь ли теперь туркам? В пику надменным австриякам. Не новым оружием, разумеется, это было бы слишком опасно, но хотя бы внаглую продать Блистательной Порте обратно все турецкие трофеи, что до сих пор пылятся, ржавеют и гниют без дела на наших складах. Пусть режут европейцев нашим же старым железом.

— Пали! — скомандовал царь.

Молодой государь лично, с юношеской лихостью поднёс тлеющий пальник к затравочному отверстию пушки.

— Бах!

Пушечное жерло рявкнуло, изрыгнув сноп огня и густое облако сизого, едкого дыма. Земля под ногами вздрогнула. Тяжелая картечь с жутким воем пронеслась над полем и в щепки разнесла сразу несколько толстых дощатых щитов, установленных на солидном удалении — в двух третях версты, почитай, почти в километре от позиций.

— Да есть же! — восторженно воскликнул Пётр Алексеевич, вглядываясь в даль сквозь рассеивающийся дым. — Попал! В самое крошево разнесло, зело изрядно!

Мальчишка — а по сути, он им еще и был, несмотря на рост и корону — поистине искренне радовался своим артиллерийским успехам. И действительно, глаз у царя был намётан: он нутром чувствовал, как правильно пушку направить.

Впрочем, теперь дело было не только в чутье. К нашей новой артиллерии моими стараниями были придуманы и приложены строгие расчетные таблицы, а также специальные приборы — эдакие отвесы в виде треугольников с насечками, чтобы точно определять угол возвышения ствола. Так что времена, когда русские пушкари палили «на глазок» и чисто по наитию в ту сторону, где стоит неприятель, безвозвратно уходили в прошлое. В пору открывать отдельное училище, так мы усложняем свою артиллерию.

— Государь, — улучив момент, негромко обратился я к Петру, — отчего бы тебе теперь не попробовать ударить дробовым паникадилом?

Царь тут же загорелся новой идеей. Отбросив пальник, он решительно зашагал по вытоптанной траве к другому орудию, где мои обученные люди уже изготовили к зарядке шрапнель.

Само придуманное мной название «паникадило» нещадно резало мне слух. Мне, человеку из другого времени, отчаянно хотелось назвать этот снаряд «люстрой» или, что логичнее, «шрапнелью». Но пока этих слов на Руси попросту не знали. А я совершенно не хотел быть тем самым раздражающим умником, который без нужды потащит кучу галльских и аглицких словечек в исконно русский язык. Придет время — сами нахватаются. И всё же, иногда приходилось выкручиваться, подбирая понятные местным термины для смертоносных новинок.

А новинка была страшной. Создать этот боеприпас, который в моей иной реальности был изобретен британцем Генри Шрапнелем, с технической точки зрения не представляло никакой сложности. Это было одно из тех изобретений, что относятся к категории «всё гениальное — просто».

Достаточно было отлить чугунную бомбу с тонкими стенками и оставить в ней отверстие. Внутрь засыпалась самая что ни на есть обычная свинцовая или стальная картечь, которую русские пушкари только-только научились грамотно применять. Затем в отверстие вставлялась полая деревянная трубка-взрыватель, плотно начинённая медленногорящим пороховым составом. Вот, собственно, и всё. Мы просто брали старую идею и переводили армию на принципиально иной, продвинутый уровень ведения огня.

Вся дьявольская хитрость заключалась в том, что порох в дистанционной трубке сгорает не сразу при выстреле. Если всё правильно рассчитать по моим таблицам и обрезать трубку на нужную длину, то разрыв чугунной бомбы произойдет не на земле, а прямо в воздухе, над головами наступающего строя противника.

Это увеличивало зону поражения смертоносным дождем из шариков не в три раза, а на целые порядки! Более того, поражающим фактором становилась не только начинка, но и рваные куски чугунных стенок самой разлетающейся бомбы. В прошлом-будущем, в девятнадцатом веке, эта штука наделала немало кровавых бед на полях сражений, и во многом именно благодаря грамотному применению шрапнели Веллингтон вырвал победу у Наполеона при Ватерлоо.

— Бах!

Второе орудие гулко плюнуло огнем. Тяжелое «паникадило» со свистом устремилось вдаль. Секунда, другая, третья… И вдруг далеко-далеко впереди, высоко над землей, вспухло аккуратное облачко белого дыма, а до нас долетел сухой хлопок разрыва. Землю внизу словно невидимым цепом обмолотило, взметнув десятки фонтанчиков пыли.

И да, это был триумф. Если простая картечь бьет в лучшем случае на триста шагов, а специальная, так называемая «дальняя» — шагов на семьсот, то мое «паникадило» уверенно накрывало площадь сплошным смертоносным ковром на расстоянии в целую версту!