В этот раз Пётр Алексеевич даже настаивал на том, чтобы ему подали вина. А то как-то получается, что он не полноправный государь, но мальчишка, с которым якобы не будут разговаривать даже степняки, ибо чего говорить с мальцом.

Аргумент был не из последних. Если бы только мне не удалось привести свои доводы, основанные на том, что русское государство может уронить своё лицо, если с непривычки он начнёт употреблять горячительные напитки. И вот тогда будет куда как более стыдно и неправильно с дипломатической точки зрения.

— Доволен, князь, что я вновь клюкву пью? — недовольным голосом сказал Петр.

— Государь, Ваше Величество, вы вновь меня называете князем, хотя ещё недавно был лишь только графом. Так кто я? — усмехнувшись, спросил я.

При этом краем зрения заметил, что многие взгляды обращены к нам с Петром. Все заметили, что мы стоим чуть в стороне и вдвоём общаемся, причём непринуждённо, словно были и равные.

— Теперь, когда твой тесть стал моим подданным, но при этом светлейшим князем, ты тоже можешь быть князем, — развёл руками молодой государь, продолжавший расти и уже скоро должен был быть ростом с меня, к слову, далеко не низкого человека.

Я лишь пожал плечами и сказал о том, что, если будет так угодно моему монарху, то, конечно же, я подчинюсь. С одной стороны, титул князя был всё же выше, чем графа. Но то, что я был первым русским, которого наделил государь графским титулом, тоже предоставляло свои преимущества. Таким образом он меня определил в свою элиту, личную когорту сподвижников. Может, когда-то кто-то назовёт этих людей, нас, птенцами гнезда Петрова.

Царь покинул меня, пошёл разговаривать с другими. И на очереди был Матвеев. Стоял в стороне, негодовал, что не он постоянно рядом с государем, что государь практически во всеуслышание сказал, что в особой опеке особенно на пиру он не нуждается.

Уж не знаю, но складывается такое ощущение, что Матвеев может задумать в ближайшее время какую-нибудь каверзу, если и не крамолу. Постепенно, как это внешне выглядит, Артамон Сергеевич теряет свои позиции.

Вот вернулся Прозоровский с заключённым перемирием с османами. И сходу возглавил оппозиционную партию. Да, союз Ромодановских и Матвеева всё ещё силён, но теперь он, скорее, держится на признательности государя и части бояр за успешные военные кампании.

А я пока попытался взять какую-то срединную позицию, своего рода быть третьей силой, вокруг которой думал собрать всё боярское болото, кто не смог примкнуть ни к одной из сильных группировок, чтобы иметь решающий голос при спорах двух сильных кланов.

Политика, подковёрные игры — никто этого не отменял, и, если уж я сел за стол и разложил карты, то должен сыграть как положено, а не мнить себя тем, кто сможет остаться вне всех этих интриг.

Заметив, что русский главнокомандующий, фельдмаршал Ромодановский, направился ко мне, но его вдруг перехватили на полпути и увлекли каким-то разговором, я подошёл к женскому столу.

Да, впервые на подобное пиршество были приглашены женщины. Причём Пётр даже регламентировал наряды. И нет, глубокими декольте здесь никто не сверкал, напротив, женские платья были относительно строгими. Относительно европейских, конечно. Но не бесформенными мешками висели наряды на женщинах.

Здесь и моя супруга, которая, как мне показалось, даже задавала тон в моде. Её платье, выполненное вроде бы и в русском стиле, но я бы сказал, что оно, скорее, стилизовано под русские или византийские наряды, но приталено.

Долго Аннушка наряд себе шила. Причём европейских женских платьев у жены было уже немало, с десяток-то точно. Нужно что-то переходное.

Тут же, рядом с Анной, и по правую руку от государя, возглавляя женский стол, сидела Наталья Кирилловна. Была и Софья Алексеевна. И другие жёны далеко не всех бояр.

Пётр не настаивал на том, чтобы все его близкие люди привели своих жён на этот праздник. Своего рода это была проверка, посмотреть, кто вообще готов выводить своих супруг из терема и принять участие в эмансипации женщин.

Пир не длился долго. Запойной вечеринки не вышло. Да и, бояре разбредались по своим московским усадьбам, чтобы там продолжить возлияния, уже не стесняясь, употребляя многие напитки, в том числе и все те, что были изготовлены на моём винокуренном заводе.

— Такого в Кремле еще не было, — сказала Аннушка, когда мы возвращались с приема.

— Это точно… — задумчиво отвечал я.

— А ты разве же не знал, что Глеб влюблен и уже покрестил одну… Рыжую? С чего ты за него Параску отдавать… Или не думал? Может ты сам хотел…

И вот под такие причитания и фантазии жены я думал о том, как сделать Россию великой.

Москва.

15 апреля 1684 года

Ах, эта свадьба пела и гуляла! Весело было, наверное… кому-то. Но не мне. Это же работа. Напряженная причем. Тут правильно улыбнуться, там проследить, чтобы принесли больше картофельные пирожки с рубленным мясом. Тут… А тут и вовсе котлеты, причем и пожарские и по-киевски. И многие блюда расхватывают, нужно пополнять.

Не то, чтобы я этим заведовал и примерял на себя роль распорядителя ресторана. Нет, как-то само. Когда волнуешься за качество, непроизвольно проверяешь столько пристально, что и не всегда понять, кто работает, а кто проверяет работу.

Но не только это напрягало в свадьбе. Ведь были приглашены такие гости, которых я лично должен был… может не обслуживать, но уделять пристальное внимание обязан. Да на таких мероприятиях могут быть заключаться чуть ли не миллионные сделки. Пусть до миллионов нам, мне, да и России по большому счету, еще далеко.

А ещё столько обрядов соединили в одну кучу, что даже нашлось место и для чего-то языческого, как минимум поход в баню был осуществлён, где молодых парил дядька Никанор.

Извращение, да и только. Правда, конечно, не голышом там были молодые, по крайней мере пока дядька не вышел из бани, в ночных рубахах. Но ведь когда эти ночные рубахи мокрые да прилипают к телу…

Я чуть было не сорвался и не пошёл это всё мракобесие заканчивать. Ощущал себя отцом, который выдавал свою дочку замуж, да ещё и молодую, нервничал потому, что не исполнилось Марфе восемнадцать лет. Она для меня ребенок. Но для всех — в самом соку. А еще год, якобы, так и переростком будет, неприлично даже, что не замужем. О времена! О нравы!

Да, Марфа была совершеннолетней. Нынче в шестнадцать уже чуть ли не девку считают старородящей. Но как я себя ни убеждал, что сестрица уже совершеннолетняя, вполне оформившаяся женщина, не мог успокоиться.

Несколько, помогало мне то, что мою руку практически не отпускала Анна, чувствуя и замечая моё раздражение и нервозность, а так, может быть, и сорвался бы в какой-то момент. Это когда было венчание, а потом все вот это вот… языческое, традиционное.

Свадебное пиршество происходило в московской усадьбе. Приглашённых было больше двухсот человек. И ведь многим пришлось даже отказывать. Включая и некоторых представителей дворянских родов, с которыми мы роднились. Уже не говоря о том, что представители купеческого богатого рода, родственники жены моего брата Степана, были приглашены только в составе пяти человек.

И вся Москва знала, что Стрельчины собираются гулять большую и богатую, щедрую, свадьбу. Так что рядом с усадьбой, у стен Китай-города, созданы сразу три площадки, где жарили быков, крутили на огромных вертелах над открытым огнём свиные туши, порционно раздавали людям копчёных уток и куриц. Мёда наливали, но не больше одной меры в одну голову. Пусть народ порадуется. В этом времени такие подарки люди ценят.

Правда, я был уверен, что, помочив жало в хмельном, обязательно найдётся немало тех, кто решит продолжить, и ещё меня могут обвинить, что спаиваю всю Москву. Но это те негативные моменты, которые обязательно бы случились.

— Поговорим? — в какой-то момент, когда веселье было в полном разгаре, а молодых уже и след простыл, ко мне подошёл глава клана Алезиных, Иван Евстратович.