Тут же стоял государь Пётр Алексеевич, патриарх Иасофат, боярин Матвеев. И что больше всего меня удивило — царевна Софья Алексеевна. Да с непокрытой головой. При патриархе? Я что-то не знаю о новом Первосвященнике?

Варшава.

4 декабря 1683 года

Мария Казимира де Лагранж д’Артуа смотрела на тело мёртвого своего мужа. Марысенка, как её нежно называл не только Яна Сабеский, король польский и супруг женщины, но и каждый, с кем приходилось француженке быть. За свою жизнь была она не мало с кем, да и брак с Сабеским был вторым.

Нет, она не считала себя какой-то излишне развратной женщиной. Просто вела образ жизни ровным счётом такой, как это было принято при дворе Людовика XIV. Нет, даже значительно меньше было страстных любовников, чем практически у любой французской аристократки.

Сложно все же заниматься сторонними любовными связями, если раз в два года рожать.

Женщина стояла у гроба и искренне рыдала, может быть не столько по своему мужу, хотя только сейчас понимала, что испытывала к Яну Сабескому какие-то искренние чувства, которых ранее боялась, но теперь уже поздно о них вспоминать.

Она рыдала, прекрасно осознавая, что её положение как королевы шатнулось. Мария Казимира уже в самом ближайшем времени перестанет быть королевой. Ведь изберут поляки своим королем кого-то на стороне, не родственника де Ланранж, и все… казенная дорога во Францию.

А ещё она впервые за последнее время дала полную волю своим чувствам и рыдала по всему и сразу: не только по погибшему королю, но и по своему ребёнку. Да, по Яну — мальчику, которого она родила, и как только стало понятно, что ребёнок рождён во грехе, то Ян пропал.

Марысенка искала своего сына, но не могла делать это полноценно, так, чтобы знал король. Ведь доброжелатели, которые прекрасно знали, чей же всё-таки сын родился у сорокалетней, но не растерявшей, несмотря на частые роды, ни грамма своей красоты, польской королевы, были на чеку.

Ею, вдовой, сейчас любовались те мужи государственные, которые прибыли на похороны короля. Чернявая, с почти что гладкой кожей, только немного с проступающими морщинами. Волосы на голове были пышными, без единого седого волоска; её лицо было прекрасно, губы пухлые, женские формы — притягательные для любого мужчины, как это считалось. Она была сильно красивее многих молодых паненок.

И кто-то даже сейчас, демонстрируя вселенскую скорбь, складывал расклады, как бы это утешить вдову.

Но не было на похоронах того, кто единственный мог бы это сделать. Не было Фридриха Августа, того, кто полноценно претендовал на польский престол, как и на Саксонию. Этого большого, звероподобного по характеру, но при этом с тонкими чертами лица молодого жеребца. Неутомимого, такого любовника, которому Мария Казимира так и не смогла найти замену в Польше.

«А ведь он и не знает, что у нас сын», — подумала Марыся.

— Ваше Величество, оскорблю вместе с вами. Господь точно дарует райские кущи вашему супругу, — к вдове подошёл Станислав Нарушевич. — Сложно придумать Польше лучшего короля.

Мария Казимира благоволила иезуитам и церкви, словно бы это помогало ей бороться с сомнениями, прощало грехи. Так что Нарушевичу, иезуитскому генералу в Речи Посполитой, можно было прервать стенания королевы. А более никому.

— Господь забирает у меня лучших, — всхлипывала Мария Казимира.

— Где-то забирает, а где-то, Ваше Величество, и вдруг отдаёт, — философски, но явно с подтекстом и намёком сказал Нарушевич.

— Немедленно говори! Ты же что-то знаешь, то, что знать нужно мне обязательно, — вдруг настроение королевы резко сменилось, будто испарились слёзы, а глаза стали излучать гнев и решительность.

— Я знаю, что случилось с вашим сыном, с Яном…

Женские руки с давно не стриженными ногтями тут же впились в горло Нарушевича. Многие присутствующие в кафедральном соборе Варшавы ахнули. Но никто даже не сделал шага: всем было интересно, что же происходит и чем это закончится. Ну и назревали другие скандалы, куда как более судьбоносные для страны.

А нет, всё же Ян Казимир Сапега было дело поспешил к вдове и священнику, профессору Виленского университета. Но путь ему неожиданно преградил молодой, наполненный решимостью Кароль Станислав Радзивилл.

— Уйди с дороги! — прямо на ухо, склонившись над подростком, прошипел канцлер Великого княжества Литовского Ян Сапега. — Не создавай себе сложностей, юнец.

Но это по сути была провокация. Да, рядом со Станиславом Королём было немало его родственников, которые оказывались клиентами Радзивиллов. Тут же были и главы родов Пацев, Огинские.

И вдруг вокруг одного из Сапег образовался целый круг недоброжелательный.

— Ты оскорбил моего племянника, — сказал Доминик Николай Радзивилл.

— А ты, — обращался Ян Казимир к одному из представителей Радзивиллов. — Ты повода для войны ищешь? Считаешь, что в период безкоролевья появляется возможность для гражданской войны?

— Ты приказывал меня похитить, — голосом, переходящим на крик, сказал Станислав Кароль. — Ты сделал так, что меня похитили, обманом.

— Но вы же все знаете, что это не так. Это русский хочет нас поссорить. Московит всё это удумал из-за своего сына, которого искал у меня, — оправдывался Сапега.

И вот это было явной демонстрацией слабости.

В это время Нарушевич шептал на ухо королеве:

— Московит искал своего сына, но нашёл сына твоего: у Сапег в их резиденции в Ружанах.

Только сейчас Мария Казимира ослабила хватку и достала платок, чтобы вытереть кровь, которая сочилась из шеи иезуита из-под ногтей королевы.

— Пошли отсюда. Ты мне подробно обо всём расскажешь, — потребовала Мария Казимира. — И не лги мне.

— Как я могу вашему величеству лгать? — сказал иезуит.

А в это время прямо у гроба Яна Сабеского разгоралась ссора, которая, это было уже очевидно, вот-вот перельётся в полномасштабную войну.

— Ты трус, род твой трусливый, — распылялся молодой Станислав Кароль.

Он был своего рода затравщиком ссоры. Парня накрутили так, что он никак не стеснялся в выражениях. Да и то, что могучие представители великих родов стоят за спиной, придавало молодому Радзивиллу смелости.

Он вдруг вспомнил тот страх, когда его украли, сняли практически с тела одной красотки, которую он позже, когда уже вернулся, неистово… Нет, не любил, он её жёстко имел, да так, что никакого удовольствия девица не получала, только лишь плакала после каждой встречи с подростком, который ассоциировал страхи именно с этой девушкой.

Она потом утопилась, ибо не могла больше терпеть не то что унижение — с этим бы она смирилась, — откровенную боль от всех тех извращений, которые неизменно выдумывал молодой представитель такого рода, которому не отказывают ни в чём.

Между тем Ян Казимир понял, что прямо сейчас может пролиться его кровь и ему пока дают возможность уйти. Он еще и знак подал своим родичам, чтобы те готовились к худшему, ведь в Варшаву Сапеги прибыли сразу с тремя сотнями лучших своих бойцов, в том числе и теми, кто уже вернулся из Священной Римской империи и кто сопровождал тело польского короля.

— Иди, бывший канцлер, — угрожающе сказал Яну Казимиру глава клана Пацев. — Иди и бойся. Подумай и возвращайся с повинной. Может, тогда твоя голова ещё останется на месте. Подумай, что ты отдашь нам из всего, что награбил твой род.

Ян Казимир Сапега гневно окинул глазами всех своих недоброжелателей — многих, большую часть польско-литовских элит, — резко развернулся и пошёл на выход из кафедрального собора.

Другие же, противники, бывшего еще недавно всесильного Яна Сапеги, также направились на выход, стремясь быстрее обсудить план военных действий.

А в это время в небольшой комнатке, в которую иногда могла войти только лишь королева, чтобы там в одиночестве помолиться, Нарушевич рассказывал, где находится сын Марии Казимиры.

— Он у наставника русского царя. И этот подлец украл твоего сына.