Я вышел на галерею, вдохнул морозный воздух. В голове понемногу прояснялось. Впереди — много дел: и с кораблями, и с оружейными мануфактурами, и с Аляской, и с Русской торгово‑промышленной компанией. Много чего нужно сделать, пока не начнется Северная война.

И то, что она будет, сомнений нет никаких. Нам нужно «прорубать» это «окно в Европу».

Яссы

21 января 1684 года.

Великое русское посольство на переговорах с турками в городе Яссы было представлено весьма знатными особами. Пётр Иванович Прозоровский, назначенный главой русского представительства, считался восходящей звездой при дворе Петра Алексеевича. Умный, знающий пять языков, обходительный, манерный по-европейски.

Он действовал, как неплохой дипломат, прекрасно понимая, что выпал шанс, упускать который нельзя. Так что вел переговоры осмотрительно: как‑то незаметно обходил все подводные камни, искусно лавируя между множеством противоречивых интересов и России и османов и даже учитывал настроения и мнение цезарцев.

Многое решается для будущего самого Петра Ивановича. Не так уж легко оказалось пробиться к царю, хоть тот и юн еще. При этом Прозоровский, конечно же, опирался на свою семью, которую долгое время недооценивали. Однако оказалось, что князья Прозоровские отличались редкой прозорливостью и умением просчитывать последствия своих шагов на много ходов вперёд.

И вот уже Пётр Прозоровский в иерархии, что выстраивал государь в своем окружении занимал место практически наравне с Лефортом, а может, и выше, такое, как у Егора Ивановича Стрельчина.

Петр Иванович прочно вошёл в ближнюю свиту Петра Алексеевича, и это не осталось незамеченным. Некоторые придворные начали подумывать о том, что стоит внимательнее присмотреться к клану Прозоровских. Возможно, именно они могли составить реальную конкуренцию могущественной коалиции Ромодановских и Матвеева — двух столпов нынешней русской политики.

Но чтобы хоть как‑то подвинуть Матвеева, прибравшего к рукам всю казну и возможности распоряжаться деньгами; или Ромодановских, фактически контролировавших армию, требовалось предпринять что‑то действительно весомое. И назначение Петра Ивановича Прозоровского главой русского посольства на переговорах с турками стало именно таким деянием — тем самым шагом, который мог привлечь внимание государя не только к самому Петру Прозоровскому, но и ко всему его клану.

Однако рядом с Прозоровским находился и другой выдающийся дипломат — Фёдор Алексеевич Головин. Несмотря на свои тридцать три года, он обладал солидным опытом: участвовал в переговорах с поляками и цесарцами, ранее выполнял дипломатическую миссию в Швеции. Более того, ему доводилось общаться и с восточными народами — в частности, он успешно договорился с калмыками о прекращении набегов на Астрахань и их переходе этого кочевого народа под руку русского государя. Это делало Головина ценным специалистом, способным учитывать самые разные нюансы международной политики.

Был в составе посольства и ещё один человек, который несколько выбивался из общего ряда — Лев Кириллович Нарышкин. Разумеется, Нарышкины не могли оставить без внимания столь важный момент, как заключение договора с Османской империей. Их влияние при дворе было велико, и присутствие Льва Кирилловича в Яссах подчёркивало значимость переговоров для всей русской элиты. Но он был так, никак. И сам понимал, что не стоит лезть в то, в чем не понимаешь. И это уже была высокая мудрость, заслуживающая уважения.

И сейчас Прозоровский, который уже собирался направиться в дом, где проходили переговоры явно нервничал. Петр Иванович был вынужден уделить внимание австрийскому послу, который приклеился, как банный лист. Но лист можно водой смыть, а вот Бернарда Таннера вряд ли.

— Господин Таннер, я высоко ценю ваш вклад в общее дело победы над турками, но определённо не могу понять, почему ваш император так себя ведёт, — заметил Пётр Прозоровский в разговоре с австрийским послом.

В Яссах инкогнито, хотя, по сути, все об этом знали, даже турки, находился австрийский посол Бернард Таннер. Первоначально он направлялся в Москву, но, узнав о предстоящих переговорах между русскими и османами в Яссах, решил вмешаться. Его целью было не допустить заключения каких‑либо сепаратных соглашений, способных изменить баланс сил в регионе.

Таннер был крайне возмущён тем, что русские вообще согласились на переговоры. По его мнению, они должны были присоединиться к общей христианской армии и уже весной, буквально через месяц, нанести сокрушительный удар по турецким полчищам. Однако после обстоятельных объяснений богемец на службе императора начал задумываться: а не стоит ли ему самому перейти на службу к Петру Алексеевичу?

Бернард Таннер был редким дипломатом — едва ли найдётся ещё десяток таких, кто объездил всю Европу и знал подноготную каждого европейского двора. Его опыт был огромен, а связи — обширны. Но не сказать, что это сильно ценилось при дворе Карла Габсбурга. Там и вовсе считали, что богемец должен быть счастлив тому, что имеет, ибо… богемец и еще явно же протестант, пусть и говорил, что это не так.

Император Леопольд однажды прямо сказал ему:

— Вы сослужили неплохую службу, Таннер, но ваше стремление восхищаться московитами меня настораживает. Единственное, что позволит вам вновь приблизиться ко мне, — это добиться того, чтобы никаких сепаратных переговоров, а уж тем более соглашений между русскими и турками не случилось. Но при этом пусть они выметаются из моих земель и не приближаются больше.

Теперь Таннер отчётливо понимал, что если он не может предотвратить переговоры, то обязан сделать всё возможное для монарха, которому служил уже пятнадцать лет. Хотя бы не рассориться с русскими, сгладить те углы, очень острые к слову, которые создает австрийский император. Никакой благодарности русским, а уже готовится нота, претензия, что русские наравне с турками занимались грабежом земель Священной Римской империи и должны полтора миллиона талеров, не меньше, в качестве компенсации.

Как можно было сгладить такой «угол», Таннер не знал. Но никто же его не отзывал.

При этом семья Таннера уже находилась в Польше. Ещё когда турки взяли Вену, он на следующий же день приказал слугам вывозить родных из Праги, успев при этом выгодно продать дом и перевести все средства в золотые монеты.

Но Польша не радовала его. Здесь всё казалось унылым, словно началась череда бесконечных похорон. Даже в момент первой попытки избрания нового короля страна будто бы скорбела, получив удар, от которого уже не оправиться. Все знали, что вот-вот внутри Речи Посполитой вспыхнет невиданная магнатская война. Кто с кем? Никто точно ответить не мог. До сих пор шло формирование коалиций противоборствующих сторон. Так что из Польши начали многие уезжать, от греха подальше.

Россия же, напротив, словно повзрослела. Она наполнилась энергией и силой, готовая не просто побеждать, но и доказывать своё право считаться одной из ведущих держав Европы.

«А если все русские будут воевать так, как корпус Стрельчина, — размышлял Таннер, — и если они продолжат массово оснащать свои войска новым оружием… Кто из европейских армий сможет им противостоять? Глупцы. Не видят очевидного, не хотят и меня слушать».

Этот вопрос не давал ему покоя. В уме Таннер уже прикидывал, как изменится баланс сил на континенте, если Россия укрепит свои позиции. И чем дольше он наблюдал за русскими дипломатами, тем яснее понимал, что их нельзя недооценивать.

Может быть, лишь шведская армия, которая до сих пор ценится и считается самой дисциплинированной и обученной в Европе, может она бросит вызов России и сможет ее победить. Но это ещё предстоит проверить. И, как предполагал Таннер, смотреть придётся уже скоро.

— Господин Прозоровский, безусловно, это дело России, как поступать. Хотя, признаться, я, возможно, и воспользовался бы приглашением вашего государя Петра Алексеевича поступить к нему на службу. Так что, может статься, что в скором времени мы будем служить одному трону и одной стране. Но, конечно же, вы вправе мне не признаваться, — сказал Таннер с едва заметной усмешкой. — Хотя я почти уверен: вы ищете соглашения с Османской империей лишь потому, что намереваетесь в самое ближайшее время бросить вызов шведскому льву. Но понимаете же, что турки нападут и на вас, а выход из Священной Лиги принесет неуважение в Европе.