А потом? Если император и те христианские правители, которые заступаются за него, будут разгромлены, то о каком соглашении с русскими вообще может идти речь? Тогда вся мощь Османской империи, конечно же, обрушится на этих злых и хитрых московитов.

Гордон и Глебов переглянулись. Никита Данилович Глебов таким образом просил дать ему слово. Конечно, от лица русской армии говорил Патрик Гордон, но определённо не нравилось Глебову то, что тот говорил.

Шотландец кивнул.

— Пятьсот тысяч золотом за то, что мы три месяца не будем воевать, естественно, и вы этого делать не будете. За то, что мы выйдем на переговоры, но для этого нужно дождаться представителя с Москвы. Ну и за то, что вы выкупите своих офицеров еще договоримся по деньгам, — сказал Глебов.

В это время Гордон хлопал глазами и словно рыба, выброшенная на берег, открывал и закрывал рот, но ничего не произносил.

Визирь думал. Полмиллиона золотом — это огромные деньги, такие, за которые нужно будет обязательно держать ответ перед султаном. Но, с другой стороны, русский конный генерал как будто бы отлично знал, как обстоят дела с награбленным в Вене, в Праге и в других австрийских и богемских городах.

Больше миллиона золотом удалось взять османскому визирю. Это из того, о чём он говорил официально, и деньги, о которых было доложено султану. Но были, конечно же, и другие, о которых Великому падишаху не обязательно знать.

— Хорошо, но вы уйдёте не просто из крепости, которую построили в лесу, вы уйдёте из Римской империи, из Венгрии… Уходите обратно в Крым и давайте переговариваться где-нибудь в одной из наших крепостей. И ещё. Вы не будете передавать оружие сербам, — выдвинул предварительные условия визирь.

Кара Мустафа Паша признавался, но уже откровенно побаивался русских. Успешно сражаясь с другими участниками антитурецких коалиций, дерзкие рейды русских наносят такой урон Османской армии, о котором, как был уверен визирь, сами русские могут только догадываться.

Намечается откровенный голод. Уже замечены, но пока успешно локализованы очаги вспышек болезней. Вена пустая, там не осталось еды, как бы не на треть сократились все подвозы провианта.

А ещё визирю крайне важно было использовать передышку в войне, чтобы подвести подкрепление, обучить новых воинов, перевести формируемую армию под Константинополем в Вену.

Султан был настолько напуган тем рейдом русских в порту Стамбула, что теперь не жалеет ни сил, ни денег, чтобы только поднять империю на войну, обезопасить себя, сделать из Константинополя военный город.

Даже наметилось некоторое единение между представителями духовной власти и султаном. Ведь русскими были напуганы все. То, что казалось немыслимым, что на улицах Стамбула выстрелы, что порт будет подвергнут бомбардировке, — дало мощнейший патриотический всплеск, и теперь нужно этим воспользоваться. И, возможно, казалось, что война будет закончена победно, но только, если русские не будут мешать.

— Нет, — сказал Гордон.

— Мы согласны, — одновременно со своим командиром сказал Глебов.

Они вновь посмотрели друг на друга, но теперь уже словно бы враги. Гордон не хотел уступать. Он хотел прославиться ещё больше, хотя и понимал, что австрийцы выгоняют русских со своих земель, уже прямым текстом утверждая, что помощь московитов больше не потребуется. Австрийский император даже не удосужился сказать слова благодарности за то, какую помощь и поддержку оказала Россия в этой войне.

Но Патрик Гордон верил, что все еще можно переиграть и что русская армия займет достойное место в христианском священном воинстве, которое прогонит магометян из Европы.

— Они говорят, что мы ограбили империю не меньше, чем это сделали турки, — на русском языке обратился к своему командиру Глебов.

— Нужно посылать гонца в Москву, — сказал Гордон.

— Уже завтра вам будут передавать деньги. Пятьсот тысяч золотом, о чём мы и говорили, — сказал визирь.

Глебов посмотрел на Гордона.

— Хорошо, — нехотя сказал Патрик Гордон.

Москва.

15 декабря 1683 года.

Можно себе позволить минуту нарциссизма, самолюбования. В будущем психологи говорили, или говорят, что самооценка у человека должна быть чуточку, но завышенной. Вот… Но я сам для себя определяю «чуточку».

Так что я — военачальник, который или освободил, или способствовал освобождению Крыма. Именно так, ведь татары завоевали его, вытеснили… Впрочем, там если разбираться, так и не понять, кто может исторически претендовать. Но мы выжигали змеиное кубло, чтобы не было больше набегов на Россию.

Далее, я — защитник Вены, разгромщик порта в Стамбуле. Я — усмиритель бунтовщиков, я — создатель Стрелецкого торгово-промышленного товарищества. Я… Как сказал бы мой дед: головка от… стабилизатора. Почему именно от стабилизатора, ибо рифма сама собой напрашивается, я не успел спросить у своего деда — главного авторитета моей жизни. Был бы он рядом… Ох и наворотили бы мы дел, был бы деда рядом. Вот он бы смог…

Так уж получилось, что имя моё будет вписано в историю ещё и по другому поводу. Я — первый русский боярин, который официально был вызван на дуэль. Да, дуэль состоялась. И пусть до убийства дело не дошло, она заставила всех задуматься.

Да, теперь я боярин. И в Боярскую думу меня вызывали прежде всего затем, чтобы объявить об этом. Ну, разумеется, пришлось принести и некую клятву — оказывается, такая существует. Заодно я отчитывался перед остальными боярами. Встретили меня, конечно, неоднозначно.

— Ну что, боярин Стрельчин? — мои раздумья прервал Артамон Сергеевич Матвеев. — О чём задумался?

Да, действительно, что-то я замечтался. Как говорил мой дед: «Смотрю в книгу, вижу фигу». Я слегка утомился, подготавливаясь к завтрашней дуэли. Спал плохо, так что вечерние посиделки с Матвеевым могли бы стать приятным отдыхом — если бы на столе стояло хмельное вино, правда, в меру, ибо завтра нужна концентрация. Или хотя бы хорошая еда либо крепкий двухмяный чай. Но вместо этого — бумаги.

Заслушав мой доклад — а я акцентировал внимание прежде всего на сельском хозяйстве и даже немного приукрасил успехи, — государь, не совсем поверив мне (как и многие другие, кто посчитал, будто я лишь хвастаюсь, а на деле дела обстоят куда хуже), поручил Матвееву разобраться. Обидно даже, если уж честно. Чего мои слова подвергать сомнению, да еще и на первом заседании Боярской Думы с моим участием.

Мне на миг почудилось, будто это заговор против меня, будто государь, в сговоре с боярами, намерено решил похоронить мои начинания. Но я знал, в чём тут дело. Сам же такую хитрость Петру и объяснял. Но порой бывает так, что мы даем советы всем вокруг, а сами их, может даже и грамотные, но применить не можем.

Так вот, чтобы бояре поверили мне, нужны были дополнительные доказательства. По крайней мере, требовалось, чтобы кто‑нибудь из них проверил, так ли это на самом деле, и лишь после этого согласился с моими словами.

И только тогда, как проверка выявит правоту, пусть не все сразу, но кто‑то прислушается к тем правилам севооборота, или скотоводства, которые я внедряю. А кто‑то и закажет на наших предприятиях новые функциональные косы — чтобы можно было содержать больше крупного рогатого скота и было чем его кормить. Ну и, разумеется, внедрение новых продуктов, сельскохозяйственных культур, на которые я делал особый акцент.

— Всё, утомился я, — сказал Матвеев, прочитав очередной доклад одного из моих управляющих. — Поступим так: я доложу, что сам поездил по твоим землям и всё подтвердилось. А ты скажешь, что я не кого‑то прислал, а лично рассматривал все бумаги.

Я, разумеется, подтвердил, что так и скажу. Тем более что так оно, по сути, и было.

— Думаю, надо бы послать твоих людей в монастыри, — задумчиво произнёс боярин. — Они у тебя справные, воно какие доклады на бумаге пишут. Вот и пусчай разберутся. А уж правами и силою их наделим.

— Желаешь заставить церковников на своих землях вести доброе хозяйство? — догадался я, к чему клонит Матвеев.