В остальном… Картошку так толком и не распространил, хотя, вроде бы, были потуги в этом направлении. Сам ее ел. Севооборот не ввёл. Даже трёхполье не везде в России распространено, что уж говорить про более сложные системы! Ну и всё остальное… Подсолнухов, как и подсолнечного масла, нет. Кукурузы нет. Никак не используются те преимущества, которые могут дать культуры «колумбова обмена» — а ведь они способны кормить целые губернии!

— Подписываем? — спросил я, уже поспешая на встречу с патриархом.

На приватную встречу. И, судя по всему, очень и очень сложную. Меня же обвинили в сочувствии и даже тайном исповедовании старообрядчества. Новая атака пошла со стороны… А вот тут нужно выяснить. Почему-то я думаю, что патриарх тут не причем. Но поговорим — узнаю.

Так что я уже вроде бы собрался уходить, но Матвеев вновь вернулся за стол переговоров в моей московской усадьбе — и опять начал перечитывать договор. Всё думает, что я его в чём‑то облопашил.

Конечно, то, что я предлагал, по сути, могло выглядеть и так, что я себе в убыток готов работать. Ведь боярин передавал мне все свои земли под управление при том обещании, что уже в этом году он не получит ни на копейку меньше заработка с поместья, чем это было в прошлом году. Ну и то, что будет заработано сверх гарантийного, — это делится напополам.

Но Артамон Сергеевич искренне считал, что его земли находятся в полном порядке, ухожены и приносят тот доход, который могут, ибо земля родить больше положенного Господом не может. Вот и выходит, что он словно бы решил проверить меня, ну или подставить. Ведь я не мог не выплатить минимум. А там…

— Токмо, боярин, кабы не было каких коллизий и не случилось пожаров и не…

— Я не стану чинить никаких непотребств, — понял Матвеев о чем я.

И удивительно, что не обиделся, продолжал читать документы, а я сдерживал усмешку. Если ещё в прошлом году я мог бы сомневаться, да и вовсе не пошёл бы на такую авантюру, то сейчас авантюра перестаёт быть таковой — это уже рачительность и расчёт.

Я уверен в своей правоте после того, как я всё‑таки подготовил обстоятельный труд об особенностях ведения сельского хозяйства в России — труд, который я пока ещё не предал огласке общественности, хотя сразу пятьдесят экземпляров книг прямо сейчас в печати.

Я же планировал, чтобы эту книгу еще изучали в наших школах, писал с тем расчетом. Потому и тираж такой большой… Да! И смех и грех, но пятьдесят книг разом издать — это огромный тираж. И деньги заработаю на продаже книг, и прославлюсь еще и в этом направлении и России дам толчок к развитию.

Так что решил и рыбку съесть, и… Не очень хорошее сравнение, но смысл поговорки подходит. Так что распространять новые веяния в сельском хозяйстве по всей России я собирался, в том числе, используя и алчность, и жажду наживы, присущую абсолютному большинству помещиков. С одной стороны, я давал гарантию, что они получат никак не меньше той прибыли, которую имели раньше, но обещал перспективы — что прибыль будет больше.

Выходит, что, с одной стороны, я буду зарабатывать, причём рассчитываю, что это будут немалые деньги, с другой стороны, доходность ведения сельского хозяйства в России постепенно, но неуклонно будет возрастать.

Ведь достаточно было поймать такую жирную птицу, как я уже выразился, «жирную ласточку», Матвеева, чтобы ко мне в итоге потянулись многие. И только так в России будет и картошка, и на юге России станем культивировать кукурузу с подсолнечником, да и сахарную свёклу перерабатывать станем. Если в таких новшествах будут все или многие заинтересованы, они появятся.

— Хитрец ты, Стрельчин. Но вот нынче даже не пойму, в чём, — расписался в собственном бессилии найти какие‑то подводные камни боярин Матвеев, отложив перо и устало откинувшись на спинку кресла.

Я промолчал. Время покажет. А у моих людей будет в этом году крайне много работы. А там подучатся и управляющие самого Матвеева, и тогда, учитывая то, что аренда поместий Артамона Сергеевича предусматривает никак не меньше тридцати лет пользования — при условии, конечно, что мною не будут нарушены договорённости о выплате указанных сумм денег, — в России раньше, чем в других странах, начнётся аграрная революция.

Вопрос полевого сельско-хозяйственного сезона терзал и заставлял задумываться уже в которую неделю. Многие процессы, конечно, осуществлялись и без моего ведома. Если бы я вникал абсолютно во всё, то меня просто бы не хватило. Но вот некоторые мероприятия всё‑таки мной были осуществлены.

Я собрал и направил многих людей на огромные просторы на территории будущего Донбасса, пока что называемый Диким полем. Направил туда сразу тысячу крестьян, а ещё четыре сотни бойцов охраны, чтобы все они, с одной стороны, укреплялись, обустраивая сразу несколько крепостиц, а с другой — должны были землю пахать, высаживать пшеницу, но выделить немалое земельное пространство и для освоения новых культур.

Подсолнечник, в котором я видел просто маслянистое золото, потому как можно будет торговать этим продуктом повсеместно и задорого, пока что — декоративное растение. Кукуруза, не сказать, что с большими початками, хотя та, которую мне привезли, вполне сносна, и початки были даже с ладонь. И вот всё это будет культивироваться и селекционироваться на моих землях, на Диком поле.

Да, развернулся я не на шутку. Это если, конечно, считать ту прибыль, которую сам получаю, и сколько денег вбрасываю в оборот, начиная новые проекты. Примерно посчитал — и на данный момент более ста двадцати тысяч рублей у меня в обороте. А по нынешнему рублю эта сумма сопоставима с теми миллионами в крепкой валюте в будущем.

С Матвеевым расстались. И хорошо, что он не предложил никаких совместных обедов, распития медов или вина. Ещё очень много дел было. Но самое главное — это нужно было как можно быстрее оказаться рядом с Аннушкой. А потом патриарх… А я хотел посмотреть на результаты испытания трехфунтового единорога — нового артиллерийского русского орудия.

В последнее время ей нездоровится, да и живот уже изрядно вырос. Это выглядит, как бабки говорят, так, будто могут случиться ранние роды. И уж если это и произойдёт, то я должен быть рядом.

Конечно, я ни разу не акушер и не генеколог, но, по крайней мере, если уж возникнет серьёзный вопрос и повитухи будут разводить руками, предлагая жене исповедоваться, ибо ребёночка достать нет никакой возможности, — то буду рисковать и проводить кесарево сечение.

Я уже говорил по этому поводу с доктором Бергером. И он даже принял все мои аргументы, рассказывая о том, что знает о такой операции, хотя ни разу её не делал и, как он признавался, опасается разрезать живот и становиться чуть ли не Богом, ибо рождение ребёнка теряет сие таинство, болезненное наказание, которым подарил женщин сам Господь Бог. И кто мы такие, чтобы вмешиваться в это?

Подход исключительно странный, но, если ни разу не делал, то практиковаться на моей жене лучше не стоит. Лишь только в том случае, когда я буду рядом и точно других способов спасти жену и ребёнка не будет.

Так что быстро домой, разговор с доктором, патриарх… И никто так, как я в этом времени не живет. Все бегу, боюсь не успеть. Это привычка из прошлой жизни. Но я такой и я уже многое сделал и сделаю больше. А лежать на печи — оказывается древняя русская мечта. Но она не для всех. Не для меня.

Москва.

8 мая 1684 года.

Наконец-то экипаж замер. Я прибыл к себе. Точнее, к той части своей обширной московской усадьбы, которую я, наперекор всем домостроевским традициям, выделил под нечто совершенно новое для Москвы — подобие европейского отеля или доходного дома. Здесь я принимал просителей, здесь жили нужные мне люди, и здесь же, в дальних покоях, порой ночевал сам, когда дела не отпускали до глубокой ночи.

Но сегодня я спешил.

— Вы ещё здесь? — я остановился на верхней ступени крыльца, не скрывая раздражения.

Саксонец Густав Мельке был тут как тут. Его сутулая фигура в тёмном, явно не по нашей погоде легком камзоле казалась неуместной кляксой на фоне свежевыбеленной стены. Он переминался с ноги на ногу, словно назойливая осенняя муха, которая никак не желает впадать в спячку.