— Вы так и не ответили, сударь, — голос саксонца дрогнул, но в нём прорезались визгливые нотки. Он нервно комкал в руках замшевые перчатки, то сжимая их, то расправляя. — Мой курфюрст ждет решения.

Его акцент резал слух. Жёсткое немецкое произношение, смешанное с попытками говорить на «высоком штиле», звучало сейчас как скрежет железа по стеклу. Впрочем, немцев в Москве становилось всё больше, и то, что они стараются учить русский, — знак добрый. Но конкретно этот немец испытывал мое терпение слишком долго.

— Нет, герр Мельке, я вам ответил, — я начал медленно спускаться по ступеням, нависая над ним. — Мой ответ вам не понравился, но это уже, как мне кажется, — ваша проблема. Отстаньте от меня и от моих сыновей. Если вы не покинете Россию в ближайшие два дня, то так и знайте, что я найду способ либо вас арестовать и сослать в нашу русскую Сибирь, причём в кандалах, либо просто убью вас, — злостно сказал я, чеканя каждое слово, чтобы оно врезалось в его сознание, как клеймо.

— Вызываю вас! — прокричал саксонец, оглядываясь по сторонам, ища, видимо, поддержки, что кто‑то услышит его возгласы, и тогда у меня не будет никаких шансов отказаться от этой дуэли. — Вы оскорбили мою честь. Дуэль!

Его голос дрожал от возбуждения и страха одновременно.

— Если вы не хотите прямо сейчас получить от всей широты русской души кулаком в ухо, чтобы оглохнуть на всю оставшуюся жизнь, то вы уйдёте. Что касается дуэли, то в ней нет никакого смысла. И если вы будете оскорблять боярина российской державы, то прямо здесь и сейчас я, не мудрствуя лукаво, вас убью, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: это не пустые угрозы. — Вы в той России, которая еще мало взяла из Европы. Так что биты будете и делов.

А после сделал знак своим телохранителям, которые, конечно же, всегда начеку, и направился наконец домой, в отчий дом, где сейчас под наблюдением моей матушки, ну и докторов, находилась Аннушка.

Этот саксонец — это посланник Фридриха Августа, того самого, который ещё не стал Августом Вторым, королём Речи Посполитой. Но прелюбодей клятый некогда совратил жену Яна Собеского, и вот от этого греха и родился сын, но мой — Алексей.

— Опомнился папаша, — сжимал до хруста я кулаки.

Отдавать сына я не собирался хоть саксонскому курфюрсту, хоть королю Польши, хоть самому папе римскому. Мой сын, и никаких иных мнений быть не должно. Я даже думал, может, сделать какую‑то поблажку для Речи Посполитой, когда всё‑таки Фридрих Август взойдёт на трон этой державы. Чтобы сделать должным польского короля и он забыл о своем сыне. Уверен, что таких бастардов у Фридриха Августа много. Историки в будущем говорили, что внебрачных детей у кабеля было более двух сотен.

Большой огласке, кого по своему происхождению я воспитываю у себя дома, не случилось и не произойдёт в будущем. И вряд ли даже после того, как её муж умер, Мария Казимира захочет рассказать всему обществу, что она, уже, между прочим, будучи по местным меркам далеко не молодой женщиной, польстилась на красавца и статного молодого жеребца из Саксонии.

Такой мезальянс будет в Европе обсуждаться как бы не больше, чем то, как развиваются боевые действия в Австрии и Венгрии. Да и Августу Фридриху в преддверии выборов короля Речи Посполитой лишние скандалы точно не нужны.

Вот на этом я себя успокоил, а потом взлетел на второй этаж дома и уже скоро сидел на стуле рядом с кроватью своей Аннушки. Её бледное лицо на белых подушках казалось таким хрупким, что сердце сжималось от тревоги.

— Угроза выкидыша предотвращена, — сказал мне Бергер.Сказал и стоит, словно тот носильщик в отеле, который ждёт чаевых, переминаясь с ноги на ногу и избегая моего взгляда.

Знаю уже. Мне о состоянии дел сообщали каждые десять минут. Я и сорвался домой потому что Анне стало плохо.

— Не уезжайте отсюда, я чуть позже подойду к вам и расплачусь, а также хотел бы от вас узнать, как проходит испытание вакцины, — сказал я доктору, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от нетерпения.

И он тут же поменялся в лице, видимо, чего‑то выкладывать мне пока нечего. Его взгляд скользнул в сторону, а пальцы нервно сжали край халата.

— Не стоит особой благодарности, господин Стрельчин. Думаю, что я могу помочь и без оплаты любому члену вашей семьи, — сказал Бергер, намекая на то, что был бы не против как можно быстрее сбежать отсюда, дабы не было доклада.

В его голосе звучала натянутая вежливость, за которой скрывалось явное желание уйти.

— Доклад с вас и немедля! Если есть сложности в великом деле нашем, то их нельзя замалчивать. И запомните: если я вижу, что работа идёт, но в чём‑то не получается, то я буду стараться помочь, но не ругать, не отчитывать. Но если буду видеть, что работа стоит на месте, и именно поэтому нет никаких результатов, то я найду, как покарать, в соответствии с теми великими задачами, которые я ставлю перед исполнителями, — видимо, я окончательно портил настроение доктору.

Мои слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Хотя я прекрасно знаю, что он уже занимается поиском вакцины, которую я ему подсказал. И очень странно, что вроде бы правильно отобранная вакцина таковой не получилась. Из пяти человек, которые были привиты, двое в итоге заболели оспой основательно, а один так и умер от этой болезни. Потому доктор почти искренне считает, что он не лечит людей, а заражает их, является тем злым гением, врагом человечества и всего доброго.

Конечно же, я, как человек, который точно знает, что в следующем веке будет изобретена вполне действенная вакцина от оспы — болезни, которой даже в России, и то переболел каждый третий… ну не мог оставить я этот вопрос без своего пристального внимания.

Помню, что пока не начали брать для вакцин гной со спины молодых быков и тёлок, смертность даже у привитых была крайне высокой. Но так я же ему сказал, как именно действовать. И бычков отрядил для заражения. Действуй!

И, судя по всему, придётся мне самому лично контролировать всю эту работу, да присматривать других медиков, которые окажутся более решительными, чем Бергер.

Или я слишком много взвалил на него? Ведь он же ещё занимается исследованием эфира, чтобы использовать его в качестве наркоза. Ему уже поручил и проработать методику излечения переломов при помощи гипса…

Да, наверное, я перегрузил этого, не сказать, чтобы плодовитого и полного сил доктора. Нужно кого‑то подыскать ещё. Жаль, но русских людей среди медиков мною обнаружено не было. По крайней мере, тех, которые имели бы относительно сносные теоретические знания. Хотя и медики из Европы — так себе доктора, порою калечат больше, чем лечат.

— Напугала тебя? — усталым голосом спросила Анна.

— Все хорошо, — сказал я, приобнимая жену.

* * *

Албазин

9 мая 1684 года.

Афанасий Иванович Бейтон, крещеный пруссак и русский дворянин по выслуге, нервничал. Это было чувство, забытое им за десять лет сидения в албазинской глуши, но сейчас оно вернулось, холодным ужом вползая под промасленный кафтан.

Он стоял посреди приказной избы, то и дело оглаживая жесткое сукно на груди, стряхивая несуществующие пылинки. Руки, привыкшие к эфесу сабли и плотницкому топору, дрожали мелкой, предательской дрожью. Впервые за долгие годы этот «русский немец» всерьёз задумался о том, как он выглядит. А выглядел он, по совести сказать, не по-парадному. Паршиво он выглядел.

Весть о том, что к Амуру идет большое войско под началом самого Василия Васильевича Голицына — блистательного боярина, фаворита царевны Софьи и известного всей Москве модника, — застала гарнизон врасплох. Голицын был легендой. Говорили, что в его палатах полы устланы персидскими коврами, а сам он знает латынь лучше иных ксендзов. И вот этот вельможа ехал сюда, на край света, где закон — тайга, а судья и воевода — медведь.

Бейтон провел ладонью по бороде. Рыжая, густая, с проседью, она торчала лопатой. Он расчесал её гребнем, выточенным из мамонтовой кости, но стричь не стал. И причина тому была до смешного стыдной, такой, что признаться в ней сиятельному князю было смерти подобно: в Албазине не было нормальных ножниц. Теми, что имелись, можно было разве что овечью шерсть кромсать, а не дворянскую честь в порядок приводить.