— С Великим? — удивился Прозоровский.

— Да, царь будет Великим, уж поверь. И… — я заговорщицки шепотом сказал: — И ты, боярин, будешь знать, кто Петра Алексеевича первым Великим назвал.

Мы ушли. Чуть успокоились и ушли. Хотя я видел возможности, чтобы взять город и теми силами, что у меня были. Считай, что весь гарнизон вывалился на стены поглазеть. Ну или гарнизонная смена. И тут бы мои две сотни лучших стрелков, как и сотня обозников, среди которых нет случайных людей, мы бы и кошки закинули и залезли бы на стены. А штуцерники не дали ни одной морде вылезть из укрытия.

Рига мне не понравилась сразу и навсегда.

Этот город дышал сыростью, спесью и торгашеской жадностью. Нас вышвырнули на промозглый пустырь у Даугавы, продуваемый всеми ветрами. Шведские патрули ходили вокруг лагеря, зыркая на наши фургоны, словно мы привезли чуму. Но главная проблема была не в уязвленной гордости. Главная проблема заключалась в логистике.

Сорок семь огромных крытых фургонов. Десять тяжелых карет. И почти три сотни лошадей — коренников, пристяжных, верховых. Вся эта махина жрала овес тоннами, требовала ухода, и, что самое паскудное, на корабли это всё богатство было не впихнуть при всем желании.

— Лошадей придется продавать, — хмуро констатировал я, сидя в наскоро поставленном шатре, где мы с Матвеевым и Прозоровским держали совет. — И телеги тоже.

— Да как же так, Егор Иванович⁈ — всплеснул руками Прозоровский. — Кони-то какие! Свои, родимые, выкормленные! А фургоны московской работы, дубовые, кованые! За бесценок же отдадим, немчура проклятая удавится, а настоящей цены не даст!

— Но ты же знаешь, боярин, что не дали нам склады и амбары, на что расчет был. Да и не стал бы я после такого приема хоть что тут оставлять. Продадим и дело с концом. Хватает у нас и серебра и золота, чтобы после купить. Ну или пойдем иным путем, через Курляндию и Пруссию, — жестко отрезал я. — И Петр Иванович, выкинь из головы жалость. Мы едем за океан, а не на ярмарку. В Дании купим новых.

Но продавать коней и все, что задумали, начали только после того, как оговоренные два датских корабля пришли-таки в порт. А то и эти могли бы подвести и все… Не успев начаться, Великое посольство сдулось бы. Вот был бы позор!

Торг. О, это был не торг, это была война на истощение! И я не участвовал, ибо не сдержался бы. А вот Меньшиков… Он не уступал торгашам рижским. Так озорно препирался и ругался, что я порой приходил посмотреть только на это из-за недостатка развлечений. Напиваться же мы не будем, да и блудить. Так, по кружке недурного пива и все.

Рижские барышники, прознав, что «московитам» некуда деваться, слетелись к нашему лагерю, как жирные вороны на падаль. Они ходили между рядами наших лошадей, цокали языками, брезгливо щупали крупы, заглядывали в зубы и предлагали такие цены, за которые в Москве их бы просто сбросили с моста в Яузу.

Шведские купцы сбивали цену в наглую, понимая, что в крепость нас не пускают, а корабли ждать не будут.

Но они плохо знали Алексашку.

— Слушай сюда, пострел. Бери двух смышленых ребят из охраны, переоденьтесь попроще. Идите по кабакам в форштадте. Пустите слух, что мы не спешим. Что нам из Москвы везут еще сто пудов серебра, и мы готовы стоять тут хоть до зимы. А еще пустите шепоток, что фургонами нашими зело интересовались курляндские перекупщики, и завтра мы якобы гоним табун к ним. Ну или те, кто придет сюда, они и заберут и коней и фургоны, — наставлял я.

Курляндия была для Риги костью в горле. План сработал блестяще. Уже к вечеру следующего дня рижские гильдии, испугавшись, что жирный куш уйдет соседям, прислали старших приказчиков. И вновь торговались, как проклятые, выжимая из них каждый серебряный талер. Выручили вдвое меньше истинной цены, но втрое больше того, что они давали изначально. Фургоны ушли с молотка, коней увели, и наш лагерь сиротливо опустел, превратившись в горы сундуков и тюков с «рухлядью».

Жестко все же это. Не в русской традиции так торги вести. Православный купец уже бы счел позором столько препираться и ругаться за копейки. Хотя… может где-то эти чухонцы рижские и правы. И нам нужно научиться так же, да наглости набраться. Иначе, даже если и окно в Европу пробьем, нас и там облопошат. Потому учиться, учиться и еще раз учиться!

Наконец, в порт вошли зафрахтованные нами суда.

Это были два пузатых, кряжистых датских флейта. Датчане, в отличие от голландцев, строили корабли тяжелее, с более толстой обшивкой — специально под суровую балтийскую волну. Угрюмые, смоленые корпуса, высокие кормовые надстройки, скрипучие мачты.

Но… Я точно знал, что в Архангельске заложены корабли конструкций улучшенных, с моих точных чертежей, по типу линейных французских кораблей второй половины следующего века. Жаль мало кораблей пока. Очень мало. Даже с теми, на которых мы должны будем возвращаться с Великого посольства.

Погрузка напоминала переселение народов. Датские матросы, ругаясь на непонятном гортанном наречии, тянули талями тяжеленные кованые сундуки с посольской казной — отборными соболями, парчой, подарками для европейских дворов и чеканной монетой. Мои преображенцы, непривычные к воде, хмуро грузились в тесные, пропахшие кислой капустой, дегтем и застарелым потом трюмы, прижимая к себе ружья.

Я стоял на причале, ежась от пронизывающего влажного ветра, и смотрел, как Алексашка, кряхтя, тащит по трапу мой личный сундук, где лежали шифры, тайные предписания и списки тех технологий, которые нам предстояло вырвать из цепких лап Европы.

— Ну, с Богом, Егор Иванович, — перекрестился стоявший рядом Матвеев. — Прощай, твердая земля.

— До свидания, Рига, — процедил я сквозь зубы, глядя на далекие, холодные шпили шведской цитадели. — Мы еще вернемся. И в следующий раз стучаться не будем.

От автора:

1993-й. Детдом. День, когда в прошлой жизни я не успел спасти друга. У ворот нашего детдома уже стоит чёрная бэха братков. Тогда я опоздал. Теперь опоздают они.

https://author.today/reader/561320

Копенгаген.

8 июня 1684 год.

Копенгаген меня особо не впечатлил. Ну, европейский город и европейский город. На набережной плотно стоят приличные каменные дома, шпили тянутся к серому небу. Летом тут, как и везде на Балтике, нещадно воняет гниющей рыбой и водорослями. При этом хватает и откровенных трущоб, и грязи и… чистоты. Несколько кварталов были словно вылизаны, вымыты с мылом. Но вот вокруг…

А вот порт — это особый хаос. За множеством таких забористых ароматов и звуков, что это стало для меня настоящим открытием. По сравнению со строгой, застегнутой на все пуговицы шведской Ригой, датская столица казалась безумной вольницей. Рига — девица, которая продается только за цену выше среднего. Копенгаген — девица, которая продается. И точка.

Здесь кипела жизнь. Казалось, что на одной только портовой улице может ютиться и два, и три трактира подряд, и все они неизменно забиты разношерстной публикой. Пьяные крики, ругань на десятке языков и дикий ор, что раздавались оттуда, красноречиво возвещали: выходить в такие заведения поодиночке и без доброго палаша на боку точно не стоит.

Датский король Кристиан V узнал о нашем прибытии, конечно же, первым делом. Как только русские корабли бросили якоря, князь Прозоровский немедленно направил во дворец одного из своих посольских дьяков, официально объявив о прибытии Великого посольства Русского царства в Данию.

Ждать, что нас примут сразу, с распростертыми объятиями и ковровыми дорожками, не стоило. Монарх должен был нас помариновать. Таковы незыблемые законы европейской дипломатии: кто дольше ждет в приемной, тот, вроде как, меньше значит. Будь с нами Петр Алексеевич в открытую, в царском платье — тогда аудиенцию дали бы тотчас. А так мы пока лишь пышная делегация бояр.

— Полностью сняли под свои нужды три таверны с постоялыми дворами. Самые лучшие, что сыскались у гавани, но иного найти не получилось, — докладывал дьяк Васнецов, при этом то и дело покосившись в сторону — словно бы ища одобрения у стоящего рядом Александра Даниловича Меньшикова.