«Больше, чем пушек, в тех краях будут ждать топоров, пил, рубанков гвоздей да скоб. Крепость строить — не саблей махать. Потому я и нагрузил твой обоз всем этим железом, князь. Да еще кос дал сразу полтысячи…»

Тогда Василий Васильевич лишь усмехнулся в усы, решив, что старый генерал перестарался с хозяйственностью. Косы? Сибирь покорять? Но его скепсис испарился, когда сотня солдат-преображенцев, приданных Голицыну для усиления и обкатки нового оружия, показала эти косы в деле.

Оказалось, что хитроумный Стрельчин предусмотрел двоякую пользу. По лету косами можно было заготовить обильное сено для конницы на случай долгой зимней осады.

Но стоило только перековать крепление и насадить лезвие косы вертикально, в продолжение древка, как сельскохозяйственный инструмент превращался в грозное оружие. Нечто среднее между алебардой и копьем. Голицын, живо интересовавшийся Востоком, сразу узнал в этой переделке подобие китайской глефы — «гуань дао». Весьма эффективное и страшное в ближнем бою оружие для ополчения, не искушенного в тонкостях фехтования. Взмах такой косой прорубал просеку в наступающей толпе.

— Так, когда нам ждать войны, Афанасий Иванович? — Голицын остановился у угловой башни, поворачиваясь к Бейтону. Взгляд князя стал холодным и расчетливым. — Не придут китайцы тремя тысячами, но знать бы, когда пришлют большое войско.

— Точно пришлют… — сказал Афанасий Иванович Бейтон, пруссак на службе русского государя, казачий атаман.

Албазин.

9–16 мая 1683 года

Было видно, что людям не особенно нравиться, что прибыл какой-то хлыщ да еще из черта на куличках и начинает продвигать свою волю. Нет, оно-то понятно, что право имеет. И не столько потому, что прислан царем. Белый царь для здешних мест — это скорее образ. Сюда порядок московский почти и не доходит, все вольница бытует, ограниченная здравым смыслом и условиями выживания. Так что Голицын — чужой.

Но его уважают и будут уважать, как и слушать. У него сила. Число и умения казаков и служивых — вот главная ценность в этих местах. Ну а будет и то и другое, появится и серебро и золото. Вопрос только в том, что тратить эти китайские монеты негде. Голицын даже не предполагал, сколь небедные в Албазине люди. С такими деньгами, да в Москве казаки могли бы весьма небедно жить и открывать свои мануфактуры.

«Немец» Афанасий Бейтон почесал свою рыжую бороду.

— Когда нападения ждать нынче, если те три тысячи воинов циньцев не придут, и не ведаю. Там жа война со срединным Китаем. Разведку я послал, князь. Может, казаки кого из «языков» и приведут, чтобы спросить с пристрастием. Но думаю я, что времени у нас… и много, и мало. Нынешним летом большой ратью могут не прийти.

— Отчего же?

— На неделю переходов вниз по Амуру мы берег проверяли. Никаких свидетельств, что китайцы выдвигаются, нет. Они ведь как воюют? Сперва загодя посылают своих обозников и кули — рабочий люд так именуют — чтобы те места стоянок готовили, амбары для риса рубили, дороги гатили. За три месяца до прихода армии готовятся. А раз никого нет — значит, до холодов не успеют. Скорее всего, по весне явятся, как лед сойдет.

Тут в разговор решительно вмешался Алексей Толбузин, воевода и первый заместитель Бейтона. Человек жесткий, битый, с пронзительным взглядом из-под кустистых бровей.

— Дозволь слово молвить, боярин.

Голицын кивнул.

— Если они и желали напасть нынче, то весть о твоем подходе их упредит и напугает, — сказал Толбузин, рубя воздух широкой ладонью. — Теперь они думать будут, как бы поразить нас неисчислимым числом. А для сбора великой орды им нужно время. Они, маньчжуры, неспешные. Идут всегда медленно, окруженные обозами, слугами, шатрами. Но воюют зело хорошо и упорно. Нельзя их недооценивать. У них четыреста тысяч армия, и вовсе их две… Там сложно все, я и не ведаю, но одни китайцы подчинились маньчжурам и воюют за них.

Василий Васильевич Голицын вновь задумался, опершись на балюстраду. Ветер трепал полы его богатого кафтана.

В который раз он размышлял над тонкой гранью между войной и миром. Дипломатия, в которой он был искушен, как никто другой в России, возможна лишь в двух случаях. Либо, когда обе стороны понимают, что взаимным кровопролитием ничего не добьются, либо, когда одна сторона уже на грани разгрома и молит о мире любой ценой.

Но здесь, на Амуре, ни того, ни другого еще не случилось. Значит без войны никак не обойтись. Ну или демонстрации силы, но такой… А как убоятся китайцы десяти тысяч, если у них четыреста тысяч?

Китайский Богдыхан Канси не знал истинной силы русских. Да, его войска уже неоднократно стыкались с казаками Бейтона и Толбузина, и нельзя сказать, чтобы маньчжуры выходили из этих стычек победителями. Казаки дрались люто.

Но Лантань, китайский полководец, не знал главного. Он не знал, что половина регулярного московского войска, приведенного Голицыным, сейчас рассредоточена по разным острогам от Енисейска до Нерчинска, ожидая приказа сомкнуть ряды. И потому очень скоро русских в Албазине вдруг станет вдвое больше.

Не знали китайцы и о новом оружии.

Голицын вспомнил, как на полигоне под Москвой смотрел на работу метких стрелков-преображенцев. Он сам, скинув соболью шубу, стрелял из новых нарезных винтовок — «винтовальных пищалей», — чтобы лично понимать смертоносность этого оружия. И пришел в сущий восторг.

По сведениям лазутчиков, которые скрупулезно собирал Голицын, тяжелые китайские «лом-пушки» били чугунными ядрами не дальше чем на четыреста пятьдесят шагов. Могли и дальше, если задрать ствол, но тогда при повышенном заряде пороха пушку просто разрывало, убивая своих же артиллеристов.

А вот русские стрелки из винтовок, пусть и не с абсолютной меткостью, но уверенно разили ростовую цель на расстоянии более пятисот шагов! То есть, преображенцы могли выбивать вражеских пушкарей еще до того, как те подкатят свои орудия на дистанцию выстрела.

А если прибавить к этому отличные полковые пушки, первые, что были отлиты на уральских заводах и привезены Голицыным сквозь тайгу… Преимущество могло оказаться на стороне русских, даже если китайцы пришлют сюда пятидесятитысячную армию. Да хоть стотысячную. Но четырехтысячную? Такие цифры были не постижимы. Сколько это?

Стены выдержать должны, тем более, что с князем есть и те, кто умеет делать цемент из золы. И уже в ближайшее время начнется переустройство всей обороны.

Главное — чтобы хватило пороха, свинца, картечи. И чтобы не лопнули стволы орудий от перегрева. А то Антуфьев на своих заводах на Урале лил пушки впопыхах, спешно.

Князь обернулся к старшинам албазинским.

— Есть ли у вас кого послать к китайцам? Сказать, что мы готовы к переговорам? — спросил Голицын тихим, но твердым голосом.

Бейтон и Толбузин переглянулись.

— Они же сами ждут нашего ответа на свои условия по сдаче города, токмо жа давеча присылали. А мы и не ответили, — сказал Толбузин. — Так что найдем. Любого из толковых казаков можем послать. Переводчики имеются.

— Не убьют посланца? Маньчжуры скоры на расправу, — сомнение мелькнуло в глазах князя.

— Не посмеют, — уверенно мотнул головой Толбузин. — Уже одно то, что ты, ближний царский боярин, привел сюда войско регулярное, их охладит. Убивать послов при такой силе они не станут, побоятся гнев навлечь до времени. И они порою много думают и готовы говорить. Не лихие, как степняки.

Голицын усмехнулся. Взгляд его стал по-лисьи хитрым. Он шагнул ближе к командирам гарнизона и заговорил так тихо, чтобы слышали только они двое.

— То, что я сейчас скажу, должно остаться здесь. Враг ни в коем случае не должен знать о том, сколь много у нас войска и какое у нас оружие, — князь чеканил каждое слово. — Пусть Лантань, или как там зовут циньца-полководца, думает, что мы слабы. Пусть приведет весной ровно столько своих воинов, чтобы мы с нашими скрытыми силами смогли перемолоть их под этими стенами. Выбьем первую армию — на вторую у них пылу поубавится, а там, глядишь, и сами о мире запросят. На наших условиях. Ясно ли говорю?