Афанасий Иванович Бейтон, немец, ставший русским патриотом, медленно кивнул, расплываясь в хищной улыбке:

— Понятно, Василий Васильевич. Заманим медведя в берлогу… а там и рогатину подставим. Так а что до того, чтобы подмога прибывала? — спросил Бейтон.

— В пути и к осени будут три полка. Один драгунский…

— Какой? — спросил Талбузин.

Голицын усмехнулся и рассказал о новом в России роду войск.

— Задачи ставит государь перед нами, кабы Амур прочно взяли. Тут хлеб будет родить и кормить нужно многих, Енисейск и Нерчин…

Тишина в избе стояла такая, что слышно было, как скребется мышь под полом. Казачьи старшины переваривали услышанное. Выжить бы, а тут сельское хозяйство развивать. Да у них, сколько не сеяли, китайцы все едино выжигали. Может в этот раз получится собрать урожай? А так да — землица тут хорошая и погода не самая капризная.

До сего дня Албазин был, по сути, большим зимовьем. Чуть меньше тысячи защитников за стенами. Еще сотни три разбросаны по малым заимкам и слободам, которые и острожками-то не назовешь — так, тын да вышка, чтобы мужиков от лихих людей беречь, а не от регулярной армии. Да, поля уже распахали, хлеб сеяли, но каждый понимал, что они здесь — смертники. Отрезанный ломоть.

И вот этот московский барин в шелках говорит им такое, от чего голова идет кругом.

— Три тысячи… — прошептал Толбузин. — Рейтары… Это ж сила, какой Амур не видел. Драгуны енти ешо.

— Это только начало, Алексей Ларионович, — Голицын отпил вина, наслаждаясь произведенным эффектом. — Мне их здесь всех сразу кормить нечем, потому идут частями. Каждую ночь по триста-четыреста сабель подходить будут.

Князь встал, подошел к карте, висевшей на стене. Дряная, надо сказать карта. На удивление у него даже лучше из Москвы привезенная. Голицын присмотрелся и провел пальцем жирную черту вдоль нарисованного русла реки.

— Вот так и пойдут. И не только воины. Обозы еще идут. С припасом, с инструментом, с людьми семейными. Семян везу я вам, овощей таких, что здесь и не видывали, но расти будут, земля тут жирная. Всего со мной людей идет — более десяти тысяч душ.

— Десять… тысяч? — Бейтон побледнел, вцепившись в край стола. — Где ж их располагать?

— А ты как думал? — усмехнулся Голицын. — Мы не воевать пришли, мы жить пришли. Амур русским будет. Крепко держать станем. План таков: не один Албазин крепить будем, а сразу три крепости возведем. Рядом, в полупереходе друг от друга, чтобы огнем перекрывали проход и на помощь прийти могли. Так встанем, что маньчжурам и подумать страшно будет сюда сунуться.

Голицын замолчал, оглядывая своих командиров. И тут случилось то, чего он, циничный царедворец, не ожидал.

Суровые мужики, прошедшие огонь и воду, начали ломаться. Сперва кто-то хмыкнул, потом раздался нервный смешок. А потом они, забыв про чины и субординацию, повскакивали с лавок.

Началось братание. Есаулы обнимали сотников, хлопали друг друга по спинам так, что пыль летела. Кто-то, уткнувшись в рукав товарищу, не стесняясь, рыдал. Это были слезы не слабости, но облегчения. Годами они жили с мыслью, что Царь далеко, а Бог высоко, что они брошены на произвол судьбы умирать за клочок земли. А теперь… Они были не сироты. Они были нужны. Теперь за ними стояла Империя. Не циньская, своя русская, далекая, но, судя по всему, вспомнившая о сынах своих.

— Братцы! — голос Афанасия Бейтона дрожал, срываясь на фальцет. — Братцы, слышите⁈

Он повернулся к иконам, рухнул на колени и размашисто перекрестился. Немец!

— Нынче же… Сейчас же молебен начать! И два дня служить неустанно! За здоровье и славу государя нашего Петра Алексеевича! Что не забыл нас, сирот своих, вспомнил, силу дал! Чтобы мы прославили Россию и царствование его!

Голицын смотрел на коленопреклоненного «немца» и думал: «Какой он, к черту, немец? Фамилия одна осталась. А душа — русская, широкая, нараспашку. Ишь как заливается. И ведь искренне». Бейтон, хоть и крещен был давно в православие, особой набожностью не отличался, но тут прорвало. В такой момент русский человек всегда первым делом к Богу обращается.

Веселье и шум улеглись нескоро. Но когда эмоции схлынули, лица казаков и служивых людей вновь стали серьезными. Война никуда не делась. Но теперь нужно решать, как действовать иначе, непривычно, с использованием больших сил.

— А скажите мне, воеводы, — Голицын вернулся на свое место во главе стола. — Тут ведь рядом, сказывали, крепость китайская стоит. Айгунь, кажется?

— Есть такая, — кивнул Толбузин, вытирая слезы. — Похлипче нашей будет. Но там сидит воевода ихний, что следит за Амуром.

— Во-о-от… — протяжно сказал Голицын.

— Нешта брать Айгунь? — удивился Бейтон.

— Не думаю, что брать. Был бы повод наведаться, да силу показать.

— Так чем не повод? Они же приходили к нам давеча. Пожгли амбары, да людишек с дальних полей угнали в полон, — сказал Толбузин, словно бы сообщал о самом заурядном событии.

…Те три амбара, что китайцы сожгли во время воскресной вылазки, еще дымились, распространяя едкий запах горелого дерева и паленой солонины. Между тем, двумя днями ранее потеря такого запаса соли и вяленого мяса стала бы для гарнизона катастрофой, пока не будет собран ясырь, еды не было бы. Но теперь… нескончаемая вереница обозов тянулась за войском Голицына.

Князь, словно предвидя разорение, действовал с размахом, граничащим с преступлением. Еще в пути, понимая, что казенного пайка на такую ораву не хватит, он скупал продовольствие у местных племен и сибирских купцов по баснословным ценам. А когда кончалось золото — платил порохом и пищалями, рискуя головой за «расхищение арсенала». Зато теперь албазинские подвалы ломились от зерна и солонины. Голод крепости не грозил, даже если осада продлится год.

В Енисейске, а может даже и в Табольске, хлеба сейчас меньше, чем в Албазине. А Голицын еще и думал, что неплохо пограничных китайцев «пощипать».

— Тогда готовьтесь, люди русские, — Голицын оторвал взгляд от пепелища и повернулся к командирам. Глаза его холодно блеснули. — Навестим Айгунь. Долг платежом красен. Ну и покажем, но только часть, наших войск.

— Сожжем осиное гнездо? — азартно, с хищным прищуром спросил Афанасий Иванович.

— Нет же… Пока говорить хочу, — остудил его пыл Василий Васильевич. — Но покажем им, что сжечь можем в любой момент. Пусть поймут: время, когда они безнаказанно щипали нас за пятки, прошло. Теперь нас отсюда не сковырнуть. Нам самим время нужно. Нынче и стены иные возводить станем и бастионы ставить, рвы копать… Много работы, чтобы крепость стала неприступной. Обозы, опять же… Но соглашение нужно, чтобы они наших крестьян не трогали, хлеб соберем, сытнее станет и выживем.

Люди смотрели на Голицына и молили Богу, а кто и взывал к духам, чтобы слова московского хлыща оказались правдой.

Три дня ушло на то, чтобы дать отдых прибывшим полкам и начать масштабное строительство новых укреплений вокруг Албазина. Стук топоров не смолкал ни днем, ни ночью. А на рассвете четвертого дня ворота распахнулись.

Четыре сотни отборных конных рейтар и казаков вышли в поле, поднимая пыль. Одновременно от берега отчалили струги — речные суда, на носах которых хищно чернели жерла пушек. Еще три сотни бойцов, вооруженных новыми «винтовальными» пищалями, разместились на бортах.

Флотилия шла ходко, подгоняемая течением Амура. Когда впереди показались стены Айгуня — деревянные, потемневшие от времени башни, — на стругах засуетились пушкари. Пришли в движение и стрелки, вот только без суеты, словно бы с ленцой делали очень быстро все необходимые манипуляции. Движения штуцерников были отточены до автоматизма.

— Бах! Бах! Бах! — раскатисто ударили орудия, окутав реку белесыми облаками дыма.

Тяжелые чугунные ядра с гулом пронеслись над водой и с треском врезались в крепостную стену. Бревна застонали, полетела щепа, но сруб устоял. Однако Толбузин, наблюдавший за стрельбой с головного струга, расплылся в счастливой улыбке. Он видел то, чего не видели пока китайцы: стена не рухнула, но пошла трещинами, бревна выбило из пазов.