Франц Лефорт, высокий, статный, сейчас сутулился. Он нервничал, явно же обстановка на немца действовала не в меньшей степени, чем на меня. А еще по Немецкой слободе, не без моей помощи, множатся версии, как я победил того француза, несомненного мастера клинка.

С видом знатока, который уже неоднократно так делал, Пётр Алексеевич поднял руку:

— Господа, по местам. Правила вам известны: до первой крови или до сдачи. Я буду судить по чести.

Мы встали в позиции. Лефорт сразу показал свою школу — лёгкая, танцующая стойка, шпага поднята высоко, кончик подрагивает, будто дразнит. Я держался твёрдо, ноги широко расставлены, клинок направлен прямо — русский стиль, грубоватый, но надёжный.

— Начинайте! — скомандовал царь.

Я развел руками, в одной из которой была шпага, крутанулся по сторонам, мол, идущий на смерть гладиатор приветствует толпу. Кто-то даже выкрикивал, хотя в целом публика вела себя сдержано и с пиететом. Иные смотрели скорее на государя, чем на нас, поединщиков.

И тут Лефорт атаковал — стремительный выпад, обманный финт, ещё один выпад. Он использовал пассата — ложное движение, имитирующее атаку в плечо, чтобы заставить противника раскрыть защиту. Затем последовал каре— резкий укол в корпус, выполненный с поворотом кисти. Но я парировал со внешним спокойствием, словно бы держал шнурок и играл с котенком. Котенок — Лефорт. Хотя я отметил для себя неплохую технику соперника.

— Вы осторожны, — бросил Лефорт, отступая. — Но осторожность — это страх.

— Страх — это когда знаешь, что проиграешь, — ответил я. — Потому я чувствую его у тебя.

Качнувшись в разные стороны я перешёл в наступление. Начал серию ударов — не быстрых, но мощных, с чёткими переходами. Первым был боковой рубящий удар по руке, который Лефорт едва успел парировать. Затем последовал полукруговой удар — мой клинок описал дугу, целясь в бедро. Лефорт отскочил, но не успел полностью уйти — остриё чиркнуло по краю его сапога.

Лефорт ответил контратакой: он сделал двойной финт — сначала имитировал укол в лицо, затем резко опустил клинок, целясь в колено. Блокировал. Что-то похожее показывал и француз.

Ну что? Достаточно потанцевали? Публика увидела, что мы оба неплохие фехтовальщики? Петр увидел? Так что начнем по-нашему, по грубому, но эффективному.

Перешёл на короткую дистанцию, сократив разрыв. Теперь удары стали короче, но точнее — я наносил тычки в уязвимые места: запястье, локоть, бок. Лефорт парировал, но отступал, его улыбка стала натянутой. Он привык к изящным фехтовальным играм, а здесь перед ним был я, который дрался так, будто рубил дрова: просто, прямо, без изысков.

Отвожу шпагу Лефорта, резко, без замаха бью прямо ему в нос левой, свободной, рукой. Соперник покачнулся, на миг потерял концентрацию. Тут же… Укол в незащищенное плечо, переношу шпагу на ноги, колю его в левую ногу.

— Хватит! Будет вам! — громко сказал Петр Алексеевич.

Я выдохнул. Ведь уже был готов ногой зарядить Лефорту по колену. Чуть остановился.

— Первая кровь! — объявил государь.

Лефорт замер, опустил шпагу, потрогал рану, одну, другую. Кровь была, но совсем немного — царапины. Он рассмеялся:

— Хорошо, хорошо! Вы сильны, господин Стрельчин. Но это ведь не конец, верно?

— По правилам — конец, — возразил я. — Вы ранены.

— А если я не сдаюсь? — Лефорт снова поднял шпагу. — Если хочу продолжить?

Царь нахмурился, но в его глазах вспыхнул азарт, замешанный на негодовании.

— Лефорт, супротив слова моего идешь? — грозно, явно не мальчишечьим голосом сказал Царь.

Лефорт не шел против слова царя. Он молчал, тяжело переносил поражение. И ведь еще не понимал, что в какой-то степени я его пожалел. На самом деле с самого начала поединка видел возможность для того, чтобы подсечь его опорную ногу. Ну и пока падал бы, проколол плечо ему или ногу. И схватка закончилась за несколько секунд. Но я хотел «потанцевать», немного фехтования по правилам, со всеми этими терциями, плие и квартами. Получилось, не проиграл и в этом.

Я подошел к Лефорту и протянул руку.

— Нет зла. Предлагаю дружбу. К чему ссориться, если есть цель — величие нашего государя и нашей России. Ведь Россия, Франц, тебе стала второй родиной? — сказал я.

— Так и есть, вторая родина, — сказал Лефорт, пожимая мою руку.

Ну а потом был пир, опять возлияния, которых я с успехом избежал. Не хотел алкоголя. Так что скучал. Но поел вдоволь.

Скоро, напомнив Петру Алексеевичу и даже позволив себе указать и Федору Юрьевичу Ромодановскому, ставшему что-то вроде няньки для царя, что завтра у государя занятия, откланялся.

И без того, чтобы завоевывать дешевый авторитет у царя через хмельные шуточки, после дуэли, я стал еще более близким человеком царю. Он меня слушает. Иначе пил бы уже не клюквенный и смородиновый морсы, а вино.

— Я победил! — сказал я Аннушке, как только вернулся домой.

— А то я не знаю. А то иначе могло быть, — сказала она, целуя.

— Детки спят?

— Уложила, добрые нынче мамки и няньки, справно помогают. Так что… — Анна игриво посмотрела на меня.

А потом, неожиданно, но желанно, с нее слетел шелковый халат и…

— Моя ты хорошая. Уже готова, — сказал я, жадно рассматривая обнаженное тело любимой и даже немного смущая ее.

Москва.

17 декабря 1683 года.

Чувствую себя каким-то партийным работником, который ездит по различным предприятиям и участвует во всех партсобраниях. Казалось бы, дело необходимое и нужное, но что-то меня всё это напрягает — эта бесконечная череда встреч, докладов, споров, уговоров.

Хотя сейчас, находясь на собрании Стрелецкого торгово-промышленного товарищества, я прекрасно осознаю всю важность того, что уже сделано, и понимаю, насколько необходим нам стратегический план развития. Так что как бы не было затянуто собрание, нужно говорить и много. Когда еще получится встретиться. Тут с одного моего поместья пол Калугой нужно добираться не один день, поездов нет, самолеты — сам удивляюсь — не летают.

Доклады прозвучали, я взял слово.

— Нынче предлагаю переименовать, наделить иным именем наше с вами собрание, — произнёс я, оглядывая присутствующих. — Мнение моё таково: не токмо стрельцы нынче участвуют в нашем товариществе, но и многие иные. Вот, господина Антуфьева, Никиту Демидовича, нынче приняли, — и я указал на левую сторону стола.

Промышленник Антуфьев приподнялся и отвесил поклон всему честному люду. Стрельцы — а скорее уже не стрельцы, а промышленники — закивали головами, оценив такой жест. Демидовича все считали заносчивым, гонорливым выскочкой, но при этом — человеком дела. Если он поклонился, то это тут же было оценено и приято приемлемым. Вот так и нужно, чтобы поклон человека ценился.

Долго мне пришлось общаться с этим промышленником, который в реальности получил фамилию Демидов и стал родоначальником великой династии промышленников. Запустив два завода буквально недавно и готовясь запустить ещё три — и все на Урале, — Антуфьев было дело возомнил себя небожителем.

Приехал с Урала весь в шелках да в соболях и давай сорить деньгами в Москве и в Немецкой слободе. Особенно в Немецкой слободе, где он и немцев зазывал, поил их и одновременно рекрутировал к себе на службу.

«Немчура, собирайся вся и подавайся ко мне на Урал! Будешь там как сыр в масле кататься, ничего не делать, только лишь смотреть, как выплавляется русское железо и чугун!» — так, по слухам, он говорил, размахивая кошельком.

Ну да, конечно… Главное ведь — завлечь немцев, чтобы они составили рабочее ядро на заводах. А уже то, что они оттуда могут и не вернуться — ни к себе на родину, ни даже в Москву, — об этом, конечно же, Антуфьев умалчивал.

Мало того, он ещё решил, что имеет право переманивать людей с наших железоделательных мануфактур в Москве. И узнал я об этом только тогда, как мой брат Степан пришёл жаловаться уже от всего стрелецкого сообщества: мол, Антуфьев обещает вдвое больше денег, жильё и сразу двух баб подарить тому доброму мастеру, который поедет с ним на Урал. Подарок в две бабы был оценен особенно. Православные, мля.