— Столько земель обработанных, а монастырские угодья в запустении. Пускай монахи хоть бы занялись пчеловодством. Мёд и воск — то, чем Россия всегда славилась и что мы можем выгодно продавать англичанам, — выдал свою мысль Матвеев.
Разве же я мог не согласиться? И это я ещё молчу о том, что секуляризация, то есть отъём церковных земель, — процесс неотвратимый. Без этого серьёзную аграрную промышленность просто не построить. Либо же нужно заставлять монастырских людей работать так, чтобы их земли стали высокопродуктивными. Но церковники, при всем уважении, ретрограды непробиваемые.
Мне, например, абсолютно безразлично, у кого именно будет находиться земля и кто будет получать с неё прибыль. Главное, чтобы земля эта родила достаточно — и на продажу, и чтобы прокормить собственных крестьян. И чтобы эти крестьяне не ввергались в полную нищету.
Ну а что касается отмены крепостного права — конечно же, это весьма серьёзный вопрос. И на данный момент я бы не стал его поднимать. Нет, разумеется, я за всё хорошее и против плохого. И крепостное право считаю безусловно тормозом для развития России. Однако если подходить к вопросу рационально, то сейчас его рвать нельзя.
Сперва нужно создать такой объём промышленности, для которого начнёт не хватать рабочей силы. И вот тогда уже нужно будет постепенно, примерно как и было в реальности, но с куда меньшей разбежкой по времени, принимать ряд законов.
Так, сперва можно будет объявить о законе, который был бы сродни «закону о вольных хлебопашцах». Это когда помещикам предоставлялась бы не просто возможность, но едва ли не нравственный призыв к тому, чтобы они освободили крестьян.
Конечно, подобный закон вряд ли окажет масштабное влияние — может, если только тысяч сто крестьян и освободят, включая всех моих, которых я бы первым делом отпустил на волю и поставил бы их на договорную основу, с чётким расчётом и взаимными обязательствами.
После этого я бы принял реформу по принципу Киселёва или инвентарную — чтобы чётко определять и количество дней барщины, и размер выплат, и условия труда. А главное — я бы законодательно закрепил право крестьян заниматься бизнесом, вовлекаться в коммерческие дела, открывать лавки, брать подряды, торговать на ярмарках.
По крайней мере, в иной реальности подобный закон дал возможность многим крепостным крестьянам заняться коммерцией, производством, зарабатывать деньги и даже становиться состоятельными людьми.
Правда, был, конечно, и перегиб: случалось, что какой-нибудь предприимчивый крестьянин зарабатывал в десять раз больше денег, чем тот помещик, который им условно владел. И это порождало недовольство, споры, а порой и открытые конфликты.
В таком случае я бы ввёл имущественный ценз. К примеру, если крестьянин имеет возможность себя выкупить, заплатив пятикратный размер годового оброка своему помещику, то помещик не имел бы права ему отказать. Норма эта, конечно, может вызвать некоторое негодование среди дворянства, но не настолько серьёзное, чтобы произошли какие-то катаклизмы, бунты. Всё же закон — не произвол, а порядок.
Так что работы в этом направлении ещё много — и политической, и хозяйственной, и даже нравственной.
— Но всё, будем расставаться с тобой, боярин Стрельчин… На свадьбу сестры своей хоть позовёшь? Родня из дворянского роду Аксёновых добрая. Ты правильно выбрал, сменил жениха для сестра. Родня небогатая, а ты уже и при серебре. Так что в том поможешь им. Но она дворянская, и многочисленная. Укрепляешься ты, Егорий Иванович. Боевых людей у тебя будет скоро больше, чем у кого из бояр, — сказал Матвеев, поправляя перчатку.
— Артамон Сергеевич, не у меня будут эти люди, а у России. Что же мне ещё нужно сделать, чтобы доказать, что служу только лишь нашему Отечеству и государю нашему? — ответил я твёрдо, глядя ему прямо в глаза.
— Экий пострел! Признания возжедал. Ты много сделал, но не жди славы, а делай, — усмехнулся Матвеев, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения. — Сколь я уже служу государям и Отечеству нашему, а всё едино многие думают, что я лишь мошну свою набиваю. О тебе тако ж говорят. Иные видели большой обоз, что уже скоро придет в Москву. Сказывали, что нет ему конца и края. И что ты уже много золота прикопал. Вот так…
— Как же… прикопал. И я знаю, что если набиваешь, то не так, как это бы делал иной, — сказал я и тут же поймал на себе жёсткий, почти колючий взгляд Матвеева.
— А я ведаю, кому ты заплатил, кабы присматривал за мной, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Хочешь, чтобы я его на кол посадил? Не играй супротив меня, Стрельчин.
— Я услышал тебя, боярин, — ответил я, выдерживая его взгляд без дрожи, без суеты.
Он кивнул, развернулся и ушёл, шурша черным плащом. Прям таинственный весь такой… Я же отправился домой и практически сразу лёг спать. Всё-таки вставать нужно будет рано — завтра состоится дуэль, в которой я непременно должен одолеть своего противника. А учитывая то, что вся Москва, Преображенское, даже Коломна и Серпухов — все знают, что будет дуэль…
Как бы это не превратилось в массовое зрелище. И уж точно нельзя лицом в грязь упасть. Нельзя допустить, чтобы моё имя стало предметом насмешек или пересудов.
Рассвет едва пробивался сквозь туман над Яузой. Место для дуэли выбрали у старого причала — ровная площадка, окружённая голыми деревьями, с видом на мутную воду. Тут же был холм, на котором могут располагаться зрители.
Пётр Алексеевич, облачённый в тёмно‑зелёный камзол с золотыми пуговицами, стоял в нескольких шагах от барьера, скрестив руки на груди. Чуть удалось его уговорить шубу соболиную накинуть. Ну не в какую не желал, мол, чего ему, такому смелому и выносливому холода боятся, словно бы и не русский человек. Но… одел. За что я поклонился Наталье Кирилловне. Она соизволит последние два дня находиться подле сына.
А все потому, что Бориса Петровича Шереметева отправили в Крым с пополнением, буквально на днях. Они имели связь! Так-то! И об этом никто посторонний, ну кроме меня и тех людей, которые мне об этом доложили, не знал. Так что я был прав, когда догадался о причинах резкого изменения поведения Натальи Кирилловны. Вот где на мгновение пожалеешь, что нет старого патриарха Иоакима. Он-то такие дела моральной и нравственной устойчивости охранял. А тут уже и мать царя в блуде отличилась.
Мать стояла недалеко от сына и всем своим видом говорила, что недовольна происходящим. А вот лицо у Петра было серьёзным, но в глазах читалось нетерпение. Как же! Такой спектакль.
А еще, несмотря на раннее утро… Впрочем, нынче самые короткие дни в году, оттого утро раннее — это уже такое по свету дня, к которому все дела нужно было поделать. А то будешь тут ждать утра… и скотина подохнет без корма от твоих ожиданий.
Так вот, несмотря на утро, людей было вокруг не много, а очень много. Такое событие, как дуэль двух приближенных к государю людей, всколыхнуло общество. Вновь пошли разговоры о том, что новые традиции России не нужны.
Ну что это за бесовство, где дворяне друг дружку шпагой тыкают! Ну глупо же! Хочешь помереть — иди на войну! Хватает на окраинах России мест, где можно с честью помереть, а не от того, что в сытой и мирной Москве подерешься. А так ни за грош помирают офицеры.
Но я знал и другое: болельщиков, которые только что не вышли с транспарантами с моим именем, было куда как больше, чем тех, что желал победы Лефорту. За нашего, мол, за православного. Неча этому немцу русского побеждать. И, если уж как на духу, я начинал нервничать. Такая ответственность! Не посрамить при честном народе Русь-Матушку.
Я снял плащ, передал его слуге. Уже был в защитной экипировке, как и мой противник. Стало как-то неловко, словно бы у меня кишка тонка выйти против немца без защиты.
Шпага, тонкая и длинная, блеснула. Я проверил гарду, провёл пальцем по лезвию — всё как положено. Взгляд его был спокоен, но внутри всё кипело. Вот же… Как актеришко, буду сейчас веселить публику. Ну ведь не престало мне, боярину русскому, графу, и вот так… Но отказ будет таким позором, что нет, лучше уж актеришкой.
