— Давайте, ваше величество, поразмыслим над тем, как можно, к примеру, сохранить Аляску за Россией, — решил я, что, раз уж существует такая заинтересованность государя и моего ученика в продолжении урока, то займу время у Алоиза Бруцкевича, весьма способного молодого учёного, который преподаёт так называемое естествознание, биологию и химию.

— Но пшеница там расти не будет, это верно. Рожь… — Пётр посмотрел на меня и запнулся.

— Государь, широты там такие, как и на Камчатке, а то даже и севернее. Посему ни о каких зерновых речи быть не может. Ни ячмень, ничего. Единственное, что может расти в тех местах, и то ежели добро присматривать, так это репа и потат-картошка. И то нужно смотреть сорта картофеля, которые чуть более устойчивы к холоду, — сказал я.

— Так к какому ответу ты меня ведёшь? — в нетерпении спросил Петр.

— Ну как же я вам скажу, ваше величество, коли вы должны сами додумать сие, — усмехнулся я, развёл руками.

Минут пятнадцать спустя, торжествуя, Пётр Алексеевич стал рассказывать мне о том, что без базы, которую можно было бы устроить где-то в районе Калифорнии или же на Гавайских островах, невозможно будет держать Аляску в своих руках. Что ж, правильно. Аляска может процветать и приносить доход, если ее можно бужет прокормить сельским хозяйством Калифорнии.

— Нет, Егор Иванович, я понимаю, что Аляска будет ключом к тому, чтобы было наше господство на севере Тихого океана. Но зачем она нам нужна, коли там одни льдины и прокормить будет нельзя ни людей, ни скотину. Убыточно же! Ты сам меня учишь тому, что всегда нужно смотреть за прибылью, и даже если война, то она также должна быть с доходом, — сказал Пётр Алексеевич и пристально стал рассматривать меня.

— Золото… Земляное масло, которое нынче не особо нужно, но придёт то время, когда оно понадобится. Его там также много. Соболя, их там столь много, что под ногами путаются… — я усмехнулся. — А кто ещё там должен быть, о какой морской зверюшке я рассказывал тебе ещё раньше, мех у которой самый прочный, и теплый, который только есть на земле?

— Там много морских бобров, этих… каланов? — догадался Пётр Алексеевич.

Я кивнул, потом потратил ещё некоторое время, чтобы мы разобрали некоторые ошибки нашего затянувшегося задания, ещё раз увещевал государя, что распространяться по поводу тех тайн, которые я ему рассказываю, не стоит. А потом отправил царя на следующее занятие.

Когда я воевал, не то чтобы прекратилось воспитание и образование государя, но он стал чуть чаще пропускать занятия, чего при мне никогда не было. И не то, чтобы боится меня Пётр Алексеевич, как своего наставника, хотя бывают такие моменты, когда я не прочь был бы царя отхлестать розгой по его заду, потому как ну невыносимо уже…

Но я всегда стараюсь его заинтересовывать, чтобы урок не был каким-то сухим. Вот и этого нового учителя из Могилёва, Бруцкевича, обнаружил. Очень он любит биологию и в целом неплохо образован, закончил иезуитский Виленский коллегиум, а потом ещё и учился в Пражском университете. Но провославный. Новый патриарх имел особливую беседу с Бруцкевичем, признал того годным.

Да, есть опасность, что это один из засланцев иезуитов, должны же они кого-то прислать, чтобы контролировать меня и в целом быть рядом с государем. Но Алоиз проходит проверку, пока ничего за ним плохого не было обнаружено. А вот то, что он действительно умеет подать урок так интересно, что и я заслушиваюсь, — это талант, который нельзя зарывать в землю. И подобных учителей в России просто ещё нет, ну, разве что, я.

Так что государь отправился на очередной урок, а у меня была по плану тренировка. Тренировался с особой ротой стражи Тайной канцелярии его величества царя Петра Алексеевича. Вот так мощно и длинно называется то, что я бы назвал просто диверсантами или спецназом.

Однако получилось легализовать всех тех бойцов, которые обучаются у меня в усадьбе, а теперь ещё они используют для разнообразия полигоны и полосы препятствий военного городка в Преображенском и в Семёновском.

Между прочим, как и в иной реальности, и здесь уже не я повлиял, а это было решение Фёдора Юрьевича Ромодановского, формируемая гвардия русского государя разделилась на два полка, вернее, уже на две дивизии.

Сейчас так выходит, что синие — семёновцы — имеют штат в три с половиной тысячи солдат и офицеров; в свою очередь непосредственно преображенцев чуть более четырёх тысяч. Но это считается с теми, кто по умолчанию был разделён, но всё ещё находится на войне.

И сейчас одномоментно в Преображенском, Семёновском, и, если уже учитывать все, то и в моей усадьбе, тренируются и обучаются воинскому искусству более трёх тысяч человек. Это очень приличное количество. Учитывая и то, что продолжают проходить, так сказать, «переквалификацию» стрелецкие подразделения.

Здесь всё намного сложнее, но благодаря тому, что стрельцов сейчас никто силой не гонит, они переходят больше на ремесленную работу, сильного возмущения подобным преобразованием нет.

И так выходит, что стрелецкая корпорация, наше экономическое товарищество, имеет ведь ещё и миссию устойчивости государства. Мы, руководство этой корпорации, предоставляем многим стрельцам работу, стабильность, заработок. Если уж так случилось, что семьи стрелецкие голодают, то стрелецкое товарищество обязательно помогает зерном или мясом.

И разве кто-нибудь пойдёт бунтовать против царя, за Софью Алексеевну, да хоть бы за кого, если на это не будет согласия стрелецкой корпорации? Да нет, стрельцы теперь максимально тянутся к нашему экономическому товариществу.

Вот и выходит, что на предприятиях не такой уж и большой дефицит кадров, несмотря на то, что мануфактуры строятся и возникает буквально каждый месяц новая, и этот процесс вроде бы как даже ускорился.

Но идут работать либо те, кто плохо приспособлен к службе, а его родители были стрельцами, и так уж уготовано, что и дитю нужно быть таковым. Либо же идёт более зрелая поросль стрелецкая, которой уже невмоготу ходить новым строем, как говорят многие, «бегать походами», имея в виду новые требования быстрых переходов.

Вот и выходит, что стрелецкое войско, которое составляло основу русской военной мощи ещё три года назад, сейчас уже таковым не является. Сейчас стрелецких подразделений меньше, чем всех остальных войск вместе взятых.

Причём, если мы возьмём соотношение в Москве, то стрельцов-то и осталось всего чуть больше пяти тысяч. А все остальные либо уже приписаны к линейным пехотным полкам, либо вот такой вот новый род войск у нас появился. Еще бы реорганизовать городовых казаков в милицию.

Так что бунтовать некому. И, может, единственное, о чём можно в данном случае сожалеть, что великий художник не напишет великую картину «Утро после стрелецкой казни». Надеюсь, что в этой истории, у этой России, будет куда как больше поводов для героических полотен, чем трагических. Вот пусть бы кто-нибудь нарисовал картину о наших приключениях в Стамбуле.

Между прочим… А продвину я эту идею, чтобы немного приукрасил какими-нибудь эскизами, царевичу Ивану Алексеевичу. А то он только лишь иконы рисует, а было бы неплохо, чтобы прославился уже и полотнищами мирскими.

Я же вижу, что у него даже не талант, у него дар, который нужно воплощать во многое, не только в иконы, в России сейчас становится высокохудожественным.

Москва.

12 марта 1684 года.

Заключение перемирия с османами было встречено в Москве неоднозначно. Оказывается, что были в России те, кто считал, что, раз уж мы бьём и татар, и османов, так бить их нужно везде, где только увидишь. И не сказать, что ситуация не выглядела именно так. Просто многие, да абсолютное большинство, не считали деньги, не анализировали международную обстановку.

Удивительным и несколько лестным было для меня то, что во время прений на Боярской Думе не было тех бояр, которые не обращали бы на меня свой взор. Мол, что же я скажу по этому поводу.