Но я не говорил конкретно. Пока что отделывался общими фразами, что, мол, это временно и нам нужно иметь в виду, что, даже если бы мы заключили с Османской империей мирное соглашение, даже установили бы сроки хоть в пятьдесят лет, хоть сто, всё равно война достаточно в скором времени должна будет разразиться.

А как иначе, если проблемы между государствами никуда не ушли? И что турки, заключая с нами перемирие, берут лишь только передышку, чтобы иметь возможность отбиться от христианского мира. Но и мы должны поступать так. Только национальные интересы, и больше ничего.

Час, не меньше споров и никакого решения.

— Скажи свое слово! Ты воевал с татарвой рядом со мной. Многое говорил. Ты Вену освободил, — сказал Григорий Григорьевич Ромодановский.

Иные замолчали и уставились на меня.

— Спаси Христос, бояре, что слово дали мне, — говорил я, когда на очередном заседании Боярской думы мне, во многом молчавшему и старавшемуся не отсвечивать, официально дали слово.

Ждали, дабы я сказал своё экспертное мнение, которое так сильно захотели послушать бояре. Так что сработала моя тактика замалчивания: не дожидаясь от меня ставших не так давно обыденными выкриков и того, что я постоянно вмешиваюсь в обсуждение, предоставили отдельное слово. Может взять подобный прием себе на вооружение?

— Хотел бы обратить взоры ваши, достопочтенное боярство, на то, что турки сами сделали то, чтобы ослабиться. Они убили своего визиря. Кара Мустафа был ловок и смел. А нынче же… дал же Бог ему такое имя… Байбуртлу Кара Ибрагим-паша.

— Да уж… как его родичи-то выговаривают? — засмеялся боярин Шеин.

Я посмотрел на него с укоризной. Есть один вопрос к боярину. Похоже, что придется мне использовать свое влияние на государя, чтобы добиться своего.

Между тем я продолжал:

— И уверяю вас, что христиане одолеют турок. Тяжко будет, но одолеют, и даже без нашего более участия. Да, мы и без того помогли цесарскому императору так, на что он никогда бы не мог рассчитывать на большее, показали себя Европе, что не лыком шиты, — я оглядел всех присутствующих, чуть правее, где на троне ёрзал Пётр Алексеевич.

Нервничал, пребывал в нетерпении, но уже не так он вёл себя, как год назад. Почти что высиживал все боярские заседания чинно и не бегал по Грановитой палате, заставляя головы боярские кружиться, отслеживая своими взглядами непоседливого царя.

— Перемирие — добро. Время сие и нам нужно взять для того, дабы укрепиться. Три, а то и пять лет нам воевать с туркой нет никакого резона. Но Крым, коли уж мы оттуда решили не уходить, повинны сделать такой крепостью, чтобы турки уж точно его не отбили. А почему так — вот вам моё слово, написанное на бумаге, — сказал я.

Потом подошёл к сидящим в углу трём писарям, которые неизменно записывали каждое сказанное на Боярской Думе слово. Они же отвечали и за быстрое составление документов, если бы этого требовали прямо во время заседаний. Взял стопку бумаг, передал её одному из писарей, кивнул головой.

Тут же каждому из бояр в руки давалась бумага с проектом, я бы сказал, со скелетом рыбы, как нам укрепить Крым и подходы к нему.

Пусть всего лишь были исписаны с одной и другой стороны листа, не много, не многотомный труд. Но то, что я предлагал сделать, требовало огромных денег, усилий, инженерных кадров.

Я выждал время, пока хмурые бояре, разглаживая бороды, которые ещё не стрижёт государь и даже не помышляет об этом, вчитывались в тексты. Хорошо, что хоть все были грамотными.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Матвеев. — Мы тут с вами, бояре, давеча решали, куда деньги подевать, что наполняют казну державную. А вот Егор Иванович уже давно всё придумал за нас. Придумал и молчит. Кабы сделать всё то, что написано здесь, то нужно не менее миллиона ефимков. Где же подобное найти?

Хотелось сказать, чтобы Матвеев не особо скромничал, да, может быть, и поведал уже всему народу, а не только лишь государю, что есть в России ещё одна кубышка, куда он собирает деньги, так, как было сказано, на «чёрный, неурожайный год». Именно туда стекались многие трофеи, которые были отданы не казакам, не пошли в мою личную казну или на развитие русской торгово-промышленной компании. Это те деньги, что были отданы государству.

Миллиона там может и не быть, хотя, если честно, скрупулёзно я не подсчитывал. Да это было и невозможно. Но полмиллиона быть обязано.

— А как без того, чтобы взять крепости и наладить их, чтобы выстроить их так, чтобы ни один десант с моря не был нам опасен? Перекоп нужно перестроить, ещё гляди и османы придут со всем своим воинством, и остановить их можно будет только на Перекопе. А обучение и содержание многих полков, которые должны будут быть постоянно в Крыму… — я вновь оглядел всех присутствующих, — Так что, бояре, взяли мы ляльку, Крым, то нужно нынче платить няньке, — вооружаться и строить крепости. И флот!

— В Крыму у нас уже есть двадцать две галеры, один фрегат и один линейный корабль, — словно бы похвалился Григорий Григорьевич Ромодановский.

— Мало! — сказал я.

— В Воронеже заложены ещё галеры, — сказал государь.

Вот ему говорить слово «мало» было бы не особо с руки. И вовсе не хотелось перечить государю. Но истина немного, но дороже.

— Супротив всего османского флота, пусть даже мы немного его и пожгли в Константинополе, не выдюжим. Казаков привлекать надо, ещё и запорожцев, кабы на галерах они были, да иноземцев, чтобы служили на парусных кораблях, которые иноземцам же и строить нужно там, прямо в Крыму, — сказал я.

— Так Григорий Григорьевич сказал, что леса в Крыму мало. Не построим тем лесом, — сказал боярин Трубецкой, при этом посматривая на фельдмаршала Ромодановского, явно ища в нём поддержки.

Трубецкие все никак не приклеятся к какой-нибудь партии, как маятник от одних к другим, без толку. Вот, видимо, очередная попытка вновь примкнуть к фракции Ромодановские-Матвеев?

— Лес сплавлять можно по Дону и по Днепру. В верховьях Дона, у Воронежа, дубы есть. Там же мы уже второй год лес сушим. Вот его и стоит брать на парусные корабли. А за последнее время, как я знаю, в Немецкой слободе и под Новгородом, в строящейся там немецкой конторе, есть корабелы, которые пока сидят без дела, и что их никак не отправляют в Архангельск на верфи. С чего у нас пропадают люди умелые? Пусть делом занимаются! — сказал я.

Сказал, но не акцентировал внимание на том, кто же в этом во всём виноват, что простаивают видные специалисты. А ведь Фёдор Юрьевич Ромодановский сейчас отвечал за иноземных работников. Он должен был их оперативно распределять их по рабочим местам и на службу.

Так вышло, что после той ревизии Немецкой слободы, которую устроили люди Игната, получилось выявить немало работников, которые занимаются уж точно не своим делом.

Как можно было допустить то, что прямо на моих мельницах работают, пусть не сказать, что за гроши, но явно не за те деньги, которых могут быть достойны, два корабела? Это курляндцы, которые, когда курляндская морская экспансия закончилась, получили от своих дедов профессию, но за неимением других рабочих мест, а в той же Голландии им не устроиться, прибыли в Россию. И здесь вынужденно работают там, где можно хоть как-то прокормиться. Флот же мы и не строим.

Более того, как я уже точно знал: можно из Курляндии немного, но набрать из стариков или людей ещё относительно не старых целые корабельные команды. Курляндцы, ещё не сказать, чтобы сильно давно бороздившие мировые океаны, имевшие свои колонии в Америке, свернули программу очень резко. Кто-то пошёл служить на датский флот, иные подались к шведам, ну а многие остались без дела.

— Флотоводцев у нас нету, — сказал Пётр, сокрушаясь.

У него ещё не было той тяги к флоту, которая присуща была русскому императору в иной реальности. Но мечты о морских путешествиях и о том, что русские корабли громят европейские эскадры, у Петра появились. И не без моей помощи. Немало я на своих уроках уделял внимания морскому делу, насколько я вообще его понимаю.