— Это же что получается, Егор Иванович? — потрясенно, с легкой хрипотцой в голосе спросил подошедший ко мне первый русский фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский. Старый рубака во все глаза смотрел на растерзанные мишени. — Это по всему видно, что враг, стань он лагерем вдалеке, еще до подхода к нашим редутам может быть нами в кровь бит? Мы же их с землей сровняем прежде, чем они в штыки пойдут!

— Так и получается, Григорий Григорьевич, — тихо ответил я, а потом устало усмехнулся. — И не забывай, что штыки — сие також наша новинка. И как ими биться токмо мы и учим правильно.

Я отвечал ему смертельно усталым голосом. Только сейчас, на волне отходящего адреналина, я почувствовал, как же сильно меня вымотало последнее время. Это «простое» изобретение обошлось мне в полторы недели абсолютно бессонных ночей. Мы с мастеровыми бесконечно экспериментировали на мануфактуре: подбирали идеальную толщину чугунных стенок бомбы, возились с составом пороха для трубок, рассчитывали диаметр картечи, чтобы максимально большое количество стальных шариков уложить внутрь заряда, не нарушив центровку.

Да и не только пушками я жил эти дни. Практически в ручном режиме, не смыкая глаз, мне приходилось руководить еще и посевной в своих вотчинах, организовав крестьянскую работу так жестко, словно мы уже находились на осадном положении. Война войной, а хлеб понадобится всегда.

Впрочем, мои хозяйственные хлопоты того стоили. В нашей новой, реформированной армии и сейчас кормятся весьма неплохо: вчерашние тщедушные деревенские парни за год регулярной службы, сытных щей да каши наедают такую могучую мускульную массу, что куда там простому тягловому крестьянину.

В строй встают настоящие русские богатыри, без каких-либо условностей. Но, по-моему, останавливаться на достигнутом глупо: интендантство всегда должно стремиться к тому, чтобы солдатское питание стало еще более калорийным и автономным, превосходя то, что имеется, хотя бы наполовину.

— Славно, ох и зело славно ты сие придумал! — разгоряченный, раскрасневшийся, в пробивающемся сквозь сукно поту, но довольный донельзя, ко мне широким шагом подошел государь.

Пётр сгреб меня в охапку, крепко обнял и троекратно, по-русски, расцеловал. Причем от этой медвежьей хватки у меня ребра жалобно скрипнули: возникло стойкое ощущение, что это не долговязый мальчишка меня сейчас тискает, а уже вполне сформировавшийся, здоровенный бугай.

Будущий император-реформатор рос буквально как на дрожжах. А учитывая то, что ему теперь было полноценно дозволено — во многом благодаря мне — не только бегать с потешными полками, но и до седьмого пота заниматься тяжелой физической работой с железом и топором на верфях, он на глазах становился поистине богатырем из богатырей. Русский витязь, не иначе.

Принимая во внимание его природную, дурную силищу, я уже всерьез сомневался, что смог бы побороть государя на руках. Из чисто мужской забавы мы периодически развлекались подобным образом, и пока что, за счет техники и опыта, я Петра побеждал. Но с каждым разом удерживать его напор становилось всё сложнее. Пару раз я даже проиграл — было дело. И, что самое обидное, я ведь ему не поддавался! Он просто продавил меня своей невероятной, звериной мощью.

Отстранившись, Пётр одним слитным, ловким движением взлетел в седло своего аргамака. Выкрикнул зычным басом приказ свите следовать за ним и спешно, пустив коня в галоп, направился в сторону Преображенского.

Я отметил: в этот раз он даже не искал благовидного повода, чтобы ускользнуть от свиты и встретиться со своей ненаглядной Эльзой — очередной мимолетной пассией малолетнего русского царя из Немецкой слободы.

Насколько я знал через своих соглядатаев, там у них всё было несерьезно — так, юношеская кровь играет. В голову государя я с самого начала старательно, по капле, вложил одну фундаментальную, циничную мысль: его личная привязанность к России не может и не должна измеряться ни истовой молитвой, ни долгими физическими упражнениями. Как помазанник Божий на троне великого государства, он обязан думать в первую очередь о Троне, а не о девках. Пусть тешит свое юношеское либидо на стороне, сколько влезет, это дело молодое. Но вот будущую законную жену выбирать ему мы будем с особым, государственным тщанием и холодным расчетом.

Правда, жениться ему пока было рано. Но это я так считал, с высоты своего послезнания. А вот другие влиятельные фигуры при дворе уже вовсю присматривались к брачному рынку. И, как назло, в точности повторяя известную мне историю, царица-мать Наталья Кирилловна Нарышкина всё чаще и благосклоннее посматривала в сторону старомосковского боярства. Уж больно ей нравилось, как скромно растет девица Евдокия Лопухина: вся в показном смирении, в покорности, в молитвах, только и рада безропотно угождать будущей свекрови.

Хуже того: видя явный интерес матери государя к этому, в общем-то, захудалому роду, к Лопухиным уже начали прислушиваться. Вокруг них, как мухи на мед, стали слетаться некоторые консервативно настроенные дворянские роды. Только этого мне не хватало для полного счастья! Допустить, чтобы при молодом царе сформировалась мощная, сплоченная партия отчаянных любителей «старины глубокой», я не мог.

Я совершенно не против того, чтобы исконные русские традиции сохранялись в нашем обществе, но только те, которые позволяют стране развиваться семимильными шагами. А не те, что будут тянуть нас в болото Домостроя, тормозить прогресс, заставляя бояр цепляться за свои длинные бороды и широкие рукава.

На крайний случай, если уж совсем припечет с династическим браком, пусть лучше будет какая-нибудь захудалая, но просвещенная немка! Только не глупые, фанатичные ретрограды рядом с Петром. Пусть бы царь был по-человечески счастлив в своем браке, имел надежный тыл — тогда он куда больше внимания и сил уделил бы государству, а не бегству от постылой жены в объятия фавориток.

Ближних приближенных, допущенных сегодня к секретным стрельбам, было не так уж много. Мы ехали плотной группой, втроем, выдерживая почтительную дистанцию сразу за скачущим впереди Петром Алексеевичем. В этот малый круг входил я, старый мудрый фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский и, как ни странно, Франц Лефорт. Были и другие, но те все в каретах своих сиживали. Не поняли, что Петр ценит многих за лихость и то, что может вот так, под небольшим накрапывающим майским дождем ехать верхом не чинясь.

Удивительное дело: после той давней, едва не закончившейся кровью дуэли, наши отношения с Лефортом в целом странным образом заладились. Оказалось, что хитрый швейцарец, конечно, спит и видит, как бы усилить свое влияние на государя и монополизировать его мнение. Но, столкнувшись с моей жесткой позицией, он оказался прагматиком. Франц в целом был готов смириться с моей неизбежной персоной при дворе. Или, по крайней мере, виртуозно показывал такую готовность.

Нужно отдать ему должное: именно Лефорт сейчас играл немалую, критически важную роль в том, чтобы на верфях во Франции и Голландии, несмотря на политические козни, скрытно строились заказанные нами русские фрегаты. А тем временем у нас, в Архангельске, спешно достраивались два собственных, первых крупных русских корабля.

Мои недавние, рискованные эксперименты на Плещеевом озере блестяще доказали жизнеспособность всех тех судостроительных новшеств, которые я нагло предлагал мастерам. Новая схема обшивки корпусов — строительство из досок внахлест, да еще и двумя перекрестными рядами — на практике не сильно утяжеляла ход корабля, зато феноменально, чуть ли не вдвое, увеличивала его прочность и живучесть в бою. Ядра просто вязли в этом деревянном слоеном пироге.

Но самое главное наше флотское новшество, наш абсолютный козырь — мы массово, в строжайшей тайне устанавливали на наши новые корабли карронады. Это чудовищное короткоствольное изобретение сейчас явно опережало свое время на добрую сотню лет.

И я холодно рассчитывал, что как только неминуемо начнется Северная война, наш обновленный русский флот покажет надменным шведам такую сокрушительную огневую мощь на ближних дистанциях, с которой мы не только на суше разобьем их хваленую пехоту, но и на море сможем дать врагу предельно жестокий, кровавый отпор. Балтика будет нашей.