— И как же ты собираешься это сделать, друг мой? Ты ведь сам знаешь — к Чикконе не подобраться.

Я киваю. Он прав.

— Я доберусь до него через его дочь.

— Его дочь… — задумчиво тянет он, а потом его глаза округляются. — Ты же не про Викторию Чикконе? Про ту самую девчонку, о которой ты мне рассказывал каждый день, когда мы были детьми? Про ту, в которую ты был по уши влюблен и клялся, что однажды женишься на ней? Эту девчонку?

— Да, эту, — отвечаю мрачно. Мне не нужно напоминание, каким одержимым я был в детстве.

Даже после пожара, смерти и исчезновения моей семьи, я все еще, по-детски наивно, верил, что однажды мы с Викторией будем вместе.

— Я был молод и глуп. Думал, что знаю, что такое любовь. Но ошибался, — рычу, голос срывается на глухую злость. — Она такая же испорченная и жадная, как ее отец.

Виктория была невинной тогда, как и я. Но даже когда стала взрослой, она ни разу не попыталась узнать правду. Не искала меня. Пока я умирал от голода на улицах, питаясь объедками из мусорных баков, принцесса мафии жила в роскоши: частные школы, репетиторы, безопасность.

А теперь она уютно устроилась в своей шикарной квартире в центре Манхэттена и живет, не зная ни нужды, ни страха.

Работа? Да зачем ей это? Ее жизнь полностью оплачена кровавыми деньгами папаши. Она выживет за счет них, как и всегда.

Я наблюдал за ней. Следил за ее жизнью в соцсетях, словно раскладывал по кусочкам картину роскоши и пустоты. Приемы. Дизайнерские наряды. Лучшее из всего для этой гламурной, жадной сучки. И я позволил зависти и горечи просочиться в кости, пока они не превратили мое сердце в камень.

Всякая привязанность, которую когда-то чувствовал к ней, исчезла. Особенно с тех пор, как она вернулась в Нью-Йорк.

Теперь у меня нет ни тени сомнения, я использую Викторию, чтобы добраться до ее отца.

Она мой ключ. Единственный способ добраться до человека, которого все считают неприкосновенным.

Что ж… Посмотрим, насколько он неприкосновенен, когда вышибу ему мозги и заберу свое возмездие.

— И так, друг, расскажи мне о своем плане, — говорит Баз с хищной ухмылкой. — И как я могу помочь.

Я уже сбилась со счета, на скольких благотворительных балах, гала-ужинах и приемах мне пришлось побывать с тех пор, как вернулась домой.

Отец указывает меня в качестве своей спутницы на каждом мероприятии, куда его приглашают, а приглашают его часто.

Организаторы знают, что у него есть деньги, он любит ими хвастаться и блистать, так что всем это выгодно.

Хотя предпочла бы сделать что угодно, лишь бы не идти туда, отец знает, какая я сочувствующая. И пусть сам он эту черту во мне не одобряет, он прекрасно понимает, что я не откажусь от возможности помочь тем, кто нуждается в помощи.

Только вот для него в этих вечерах нет ни капли альтруизма. Он просто хочет крутиться среди элиты, подбирать себе союзников и затягивать их на темную сторону.

Сегодняшний благотворительный вечер проходит на Лонг-Айленде — месте, где я не была с тех самых пор, как умерла мама.

Когда машина, которую отец прислал за мной (без сомнений, чтобы я не сорвалась и не отказалась в последний момент), привозит на место, меня встречает вспышка камер. Не сомневаюсь, мое лицо завтра окажется на страницах Page Six — аккурат в центре сплетен о «золотой молодежи».

Этот статус «светской львицы» мне ни к чему.

Я его не хочу. И не ценю.

Я известна за то, что… ничего не сделала. Как и многие в этом мире. И это отвратительно.

Я бы предпочла прославиться за то, что спасла чью-то жизнь. Или вылечила рак. А не за то, что мой отец человек, который незаконно держит этот город в кулаке.

Это не повод для гордости.

Мой отец, разумеется, настаивает на том, чтобы я вела соцсети. Он даже нанимает людей, которые публикуют посты от моего имени и утверждает, что это «поддерживает мой статус».

Возможно, так оно и есть. Только вот ни одно фото в моем Instagram или Facebook не отражает реальности.

Для тех, кто смотрит со стороны, я кажусь богатой и избалованной. Всегда в модных нарядах, на самых закрытых вечеринках с печально известными звездами, ужинаю в дорогих ресторанах и наслаждаюсь роскошью, просто потому что могу. Потому что от меня этого ждут.

Но настоящая я совсем не такая. Образ, который демонстрирую в соцсетях, ощущается чужим, будто это не я вовсе. Будто это кто-то другой, и я сама ее не узнаю.

Считается, что я должна получать удовольствие от вечеров вроде этого. Но все, чего хочу на самом деле — остаться дома в пижаме, есть мороженое с шоколадной крошкой и смотреть Анатомию страсти.

Улыбка на моем лице начинает таять, когда увлекаюсь своими мыслями, и поспешно прячу лицо за руками, вежливо говоря фотографам, что хочу пройти внутрь.

Вспышки гаснут, и я направляюсь к парадной двери роскошного особняка на Лонг-Айленде.

Встречающий проверяет мое имя в длинном списке на планшете и, кивнув, впускает внутрь.

Фойе полнится шумом и движением, гости сдают пальто, встречают знакомых, обмениваются приветствиями. Я терпеть не могу толпу. Всегда не могла терпеть. Отец знает об этом, но игнорирует. Или забыл. Или просто не считает это важным.

Иногда моя социальная тревожность накрывает с головой, но сегодня я не могу позволить себе сорваться. Я пообещала вести себя идеально. А отец пообещал, что это последняя вечеринка в этом году.

Проталкиваясь сквозь толпу, ухожу в ближайший коридор, чтобы немного прийти в себя. Я сжимаю медальон под шелковистой тканью платья, делаю несколько глубоких вдохов и сразу чувствую, как становится легче.

Ожерелье, которое Арло подарил мне много лет назад, стало для меня чем-то вроде талисмана. Оно удерживает меня на плаву, когда все внутри начинает захлестывать.

Разворачиваясь, бросаю взгляд в высокое зеркало на стене. Мое вечернее платье от Versace глубокого фиолетового оттенка смотрится в отражении просто потрясающе. Оно без бретелей, с аккуратным, сдержанным вырезом, но самая эффектная деталь — это длинный разрез, поднимающийся чуть выше середины бедра.

Я наняла визажиста и парикмахера, и они решили сделать смоки-айс, подчеркивающий мои темно-синие глаза, и собрали волосы в элегантный пучок, оставив несколько свободных прядей, мягко обрамляющих лицо.

Убедившись, что приступ паники удалось предотвратить, выхожу из коридора и пробираюсь сквозь толпу в главный бальный зал.

Пространство поражает размахом: сотни круглых столов, покрытых дорогими скатертями, сервированных хрусталем и тончайшим фарфором. С потолка свисают хрустальные люстры, а по стенам мягко сияют светильники.

В конце зала — небольшая сцена, украшенная огнями, перед ней — открытая площадка. На сцене струнный квартет играет спокойную, фоновую музыку.

Мои каблуки цокают по деревянному полу, пока направляюсь к толпе, собравшейся у распахнутых дверей, ведущих во двор. Это проверенный способ найти отца на таких мероприятиях. Он всегда окружен людьми — телохранителями, льстецами, теми, кто что-то от него хочет. Я просто ищу самую плотную группу и там он, в самом центре.

И в этот раз все точно так же. Мой отец стоит в окружении, смеется, жмет руки и, как всегда, дымит одной из своих фирменных кубинских сигар.

Дым клубами уходит в ночное небо, и в этот момент его взгляд встречается с моим. Он улыбается шире, почти по-настоящему, и машет мне рукой, подзывая к себе.

Толпа расступается, пропуская меня вперед, и отец обнимает меня на мгновение.

— Рад, что ты пришла, Виктория, — шепчет мне на ухо.

Сегодня он в темном, дорогом костюме. От него буквально исходит энергия власти.

— Говоришь так, будто у меня был выбор, папа, — шепчу с кривой усмешкой.

Он отстраняется и ухмыляется.

— Извините, мы на минутку, — говорит он окружающим, после чего обхватывает меня за руку и уводит в сторону, подальше от всех, кто откровенно борется за его внимание.