Мой отец — человек имеющий власть. Я всегда знала, что он связан с мафией, но лишь когда вернулась в город, по-настоящему поняла насколько глубоко.

Он глава итальянской мафии. Управляет половиной города, на него работают тысячи людей, исполняющих каждое его слово.

Когда мы оказываемся вне слышимости остальных, он отпускает мою руку и заглядывает прямо в глаза.

— Я просто хочу для тебя самого лучшего, Виктория. Жаль, что ты не можешь это понять.

То, что я усвоила за эти годы — это то, что понятие «лучшее» у моего отца и у меня находится на противоположных концах вселенной.

Он хочет, чтобы я была идеальной дочерью. Чтобы мог таскать меня на эти приемы, гордиться мной, хвастаться, как будто я его личный трофей. Он выставляет себя заботливым семьянином, окруженным своей «умницей и красавицей», такой же безупречной, как и он сам.

А я…

Я хочу навсегда уехать из Нью-Йорка. Хочу использовать свой диплом по назначению. Перестать жить на деньги отца. Но даже устроиться на работу в этом городе не могу из-за его безжалостной репутации.

Но дело ведь никогда не было в том, чего хочу я. Ни когда была ребенком, ни тем более сейчас.

Отец вернул меня в Нью-Йорк не потому, что скучал. Он вернул меня, чтобы сделать из меня пешку в своей игре под названием «жизнь».

Но несмотря на все, что он сделал, несмотря на то, кем он является, я не могу его возненавидеть. Он — все, что у меня осталось.

Его карие глаза бегло скользят по толпе, и он кивает кому-то вдалеке.

Темные волосы — единственное, что я унаследовала от него. Моя мама была светловолосой, с голубыми глазами и лицом ангела. Отец часто говорил, как сильно я на нее похожа. И думаю, именно поэтому он и отправил меня прочь так рано. Потому что не мог смотреть на меня и выносить мое присутствие. Я слишком напоминала ему женщину, которую он любил и потерял.

— Наслаждайся вечером, — говорит папа, вырывая меня из мыслей. — Здесь много подходящих молодых людей. Может, кто-нибудь тебе понравится, — добавляет, подмигивая.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, когда он уходит, оставляя меня одну. Честно говоря, удивлена, что он до сих пор не устроил мне брак по старым традициям мафии. Наверное, стоит благодарить звезды за то, что хотя бы этого мне удалось избежать.

Мимо проходит официант с подносом, усыпанным бокалами шампанского. Я хватаю один и залпом выпиваю половину. Отец, конечно, настаивает на моем присутствии на этих бессмысленных вечеринках, но он ведь не говорил, что я не могу напиться во время этого.

После третьего бокала чувствую себя чуть более терпимой к толпе и даже готова немного пообщаться. Я замечаю несколько знакомых лиц, обмениваюсь с ними парой вежливых фраз, но быстро двигаюсь дальше.

Никогда не считала себя душой компании, и ненавижу притворяться, будто я такая.

Выросшая под неусыпным надзором отца, у меня в детстве был всего один друг — Арло. И то, только потому, что его семья жила по соседству, а его отец работал на моего.

Когда отец отправил меня прочь, следующие десять лет я видела одни и те же лица девочек из школы. Иногда у нас были совместные вечера с мужской школой, но те мальчики меня не интересовали.

Мое сердце всегда принадлежало Арло. Я оплакивала его каждый день своей жизни. И до сих пор оплакиваю.

Прикладываю ладонь к груди, теплое прикосновение к медальону под тканью платья успокаивает меня.

Я допиваю четвертый бокал, когда ощущаю чье-то присутствие позади. Обернувшись, прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть фигуру, прячущуюся в тени.

Кто-то стоит там, наблюдая. Словно охотник в засаде.

Когда он выходит из тени и встает в поток света, мое сердце сбивается с ритма, пропускает удар, а потом начинает колотиться быстрее, будто пытается вырваться наружу.

Нолан Фаррелл.

Если бы моя жизнь была пьесой Шекспира, где я Джульетта, то моя семья была бы Монтекки, а его Капулетти.

Соперничающие кланы, полные ненависти друг к другу, в вечной борьбе за власть и территорию.

Губы Нолана растягиваются в ухмылке, обнажая пожелтевшие зубы.

— Добрый вечер, девочка, — тянет он с густым ирландским акцентом.

Отец предупредил меня сразу после возвращения в город: держись подальше от Фарреллов. И особенно от Нолана. Тогда я не придала этому значения, пока не встретила его на ближайшем благотворительном приеме.

Этот человек с первой секунды вызвал во мне отвращение и тревогу. Он заставил все мои внутренние тревожные звоночки зазвонить в унисон.

Он не хороший человек. Совсем не хороший.

Нолан начинает обходить меня по кругу, как акула, почуявшая кровь в воде. Его трость негромко стучит по паркету елочкой: клик, клик, клик.

— Выглядишь как настоящее лакомство, — шипит он с кислой ухмылкой.

Внезапно ощущая себя уязвимой, скрещиваю руки на груди, прикрываясь от его взгляда. Нолан всегда отпускает мерзкие комментарии.

— Жаль, что я не могу сказать то же самое, — огрызаюсь, а потом тут же стискиваю зубы.

Шампанское, видимо, ударило мне в голову, раз я позволяю себе язвить боссу ирландской мафии.

Вместо злости Нолан запрокидывает голову и смеется. Громко, хрипло, неприятно. Он перестает ходить по кругу и замирает передо мной, делая шаг ближе, достаточно, чтобы я почувствовала запах его дешевого лосьона и гнилого дыхания.

— Я смотрю, у тебя остренький язычок, девочка, — ухмыляется он. Наклоняется ближе и шепчет: — А я могу придумать массу вещей, для которых этот язычок пригодился бы.

— Нолан, — раздается гулкий голос отца у меня за спиной. Я тут же отступаю, прижимаясь ближе к нему. — Что, старый ирландский ублюдок, вроде тебя, делает возле моей молодой дочери? — рычит папа. — Что бы сказала твоя жена?

— А что она не знает, то ей не навредит, — ухмыляется Нолан, снова заливаясь мерзким смехом.

Отец не смеется. Даже не моргает. Я чувствую, как за спиной приближаются его телохранители, их напряженная тишина словно электризует воздух.

— Я просто хотел сказать твоей дочери, что мой старший сын, Броуди, холост, и ищет жену. Какая была бы красивая свадьба, а? Ирландцы и итальянцы — вместе, — говорит он, будто все это шутка.

— Только через мой труп, — рычит папа, лицо искажается яростью.

— Это можно устроить, — слышу, как бормочет Нолан. И в тот же миг один из охранников папы хватает его за воротник и прижимает к стене. Трость Нолана со стуком падает на пол.

— Эй-эй, не надо представлений, парни, — лениво произносит он, — я просто принес послание вашему боссу, и на этом откланяюсь.

Отец делает жест отпустить. Охранник с явным нежеланием отпускает Нолана. Тот поправляет пиджак, галстук, поднимает с пола трость, выпрямляется, и снова сталкивается взглядом с моим отцом.

— Хотел передать тебе одно: держись подальше от моего младшего, Тига. Мне сказали, что ты шепчешь ему на ухо всякую чушь. Все это — дерьмо, — выплевывает он с обвинением.

Отец фыркает: — А что, если бы он начал работать на меня, Нолан? Это было бы так ужасно?

Нолан скалится.

— Мой пацан не станет работать на итальянцев.

Папа смеется.

— А всего минуту назад ты рассуждал о прекрасной итало-ирландской свадьбе. Выходит, уже передумал?

Нолан указывает на него пальцем: — Просто держись подальше от моего мальчика, и проблем не будет. Ты меня слышал, Чикконе?

— Громко и отчетливо, — отвечает отец, его голос, как сталь.

Когда Нолан растворяется в толпе, я резко поворачиваюсь к отцу, с мрачным выражением на лице.

— Лучше бы ты его не провоцировал, папа. Он опасен, — шепчу с нажимом.

— Не такой уж он и опасный. По крайней мере, не опаснее меня, — говорит отец с самодовольной улыбкой и целует меня в щеку. — Тебе не о чем волноваться, Виктория, — уверяет он, прежде чем уйти, в сопровождении телохранителей

Я только надеюсь, что он прав. Потому что Нолан Фаррелл напоминает мне змею — ядовитую, скрытную и смертельно терпеливую. Такую, что прячется в тени, и ждет идеального момента, чтобы напасть.