– А чего не глубже?

– Глубже – семя не пробьётся. Мельче – высохнет. Два сустава – в самый раз.

Горт присел, достал свой нож – тупой, с обломанным кончиком, но для земли годился. Начал ковырять. Грунт здесь суше, чем у дома: песчаный, с мелкими камешками, рыхлый. Копался легко.

Я работал рядом. Ножом рыхлил – пальцами выбирал камешки, формировал лунку. Земля была прохладной, чуть влажной у дна, с запахом перегноя и свежей глины. Четыре процента субстанции – слабый грунт, но живой.

– Лекарь, а чего мы именно тут, а не рядом с теми? – Горт кивнул на центральные кусты.

– Смотри на них – два чахлых, один крепкий. Крепкий – крайний у ствола. Почему?

Мальчишка уставился на кусты. Перевёл взгляд на ствол, потом на мокрую полоску на коре, где роса стекала вниз, и обратно на крепкий куст.

– Водой поливает? Ну, роса течёт со ствола, и ему больше достаётся?

– Может быть. Может, ещё что‑то. Но факт в том, что здесь лучше. Вот тут и посадим.

Горт кивнул серьёзно, без обычной болтовни. Когда лекарь объяснял «почему», мальчишка слушал, как слушают урок, от которого зависит что‑то настоящее. Маленький, но ощутимый сдвиг: он перестал быть просто носильщиком – он учился.

Шесть лунок – ровные, одинаковые, в ряд.

Я достал тряпку и развернул. Шесть семян Солнечника лежали на ладони – мелкие, тёмные, сухие. Каждое размером с ноготь мизинца. Невесомые, неприметные – просто зёрна.

В прошлой жизни не посадил ни одного. Жена возилась с фиалками по воскресеньям, а я читал историю болезни и не понимал, зачем ковыряться в земле. Ирина ставила горшки на подоконник, поливала из маленькой лейки с длинным носиком, щупала землю пальцами – «сухая» или «влажная». Однажды она сказала: «Саш, ты хоть раз в жизни что‑нибудь посади». Я отмахнулся. Она не обиделась – никогда не обижалась на мелочи.

Сейчас на моей ладони лежало три месяца будущего. Если хотя бы три из шести взойдут к середине лета – будет собственная Пыльца. Если взойдут все, можно не только лечить, но и продавать. Первый шаг к экономике, которая позволит деревне пережить следующий год, когда Руфин снова опоздает с караваном.

Я положил первое семя в лунку. Присыпал землёй двумя пальцами, аккуратно. Уплотнил. Полил из фляги тонкой струйкой, чтобы не размыть.

Второе. Третье. Четвёртое.

На пятом ладонь кольнуло.

Не пальцы, не запястье – центр ладони, где хиромантка на ярмарке показывала «линию жизни», а молодой интерн Самойлов смеялся и спрашивал, где линия ишемической болезни. Три секунды – тепло, укол, тишина.

Я замер, не убирая руку из лунки. Пальцы в земле, субстанция – четыре процента.

Покалывание ушло. Система молчала. Меньше процента – всё та же цифра, которая не менялась неделю.

Но тело считало по‑своему. Каналы в пальцах и запястьях, привыкшие к нагрузке (корзины, камни, нож), работали по накатанной. Центр ладони – новая зона. Не нагрузка её активировала, а контакт – живая земля, в которой текла витальная субстанция, пусть жидкая и слабая.

Корни нашли грунт.

Шестое семя. Последняя лунка. Земля, ладони, вода. Я выпрямился, отряхнул руки. Колени гудели от долгого стояния на корточках, поясница ныла.

Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и молчал. Впервые за всё время нашего знакомства он молчал не потому что нечего сказать, а потому что видел, что я сосредоточен, и решил не мешать.

– Поливать каждый день, – сказал я. – Утром по полфляги на каждую лунку, не больше. Зальёшь – сразу сгниют. Не дольёшь – тотчас высохнут.

– Это мне каждый день сюда бегать?

– Ты каждый день и так бегаешь.

– Ну так бегаю без дела, а тут с флягой тащиться…

– Тебе двадцать минут в одну сторону. Утром сбегал, полил, вернулся – полчаса из жизни.

Горт вздохнул с таким видом, будто ему поручили нести камень до столицы.

– Ладно. А когда вырастут?

– Три месяца.

– Три⁈ – он уставился на лунки. – А побыстрее нельзя?

– Нельзя.

Мальчишка ещё раз вздохнул. Посмотрел на лунки, посмотрел на меня. Почесал ухо (чистое, розовое, Алли бы одобрила).

– Наро тоже так говорил. «Нельзя, мол. Расти не торопится, и ты не торопись». Батька его за это не любил. Говорил, Наро мог бы быстрее людей лечить, если б захотел. А Наро отвечал, что быстрее и кладбище, и спешить туда незачем.

Мы шли обратно. Тропа знакомая – камни Наро под ногами, полумрак Подлеска впереди. Горт вернулся к обычному режиму и болтал без остановки, перескакивая с темы на тему с ловкостью белки по ветвям.

– А тётка Гильда вчера говорит, мол, колено почти не ноет. Делает ваши эти, ну, сгибания – утром и вечером, как велели. Сидит на лавке, ногу туды‑сюды, туды‑сюды, муж на неё смотрит, крутит у виска. А она ему: «Лекарь сказал, значит, надо». Первый раз за год без палки до колодца дошла.

Я слушал, не перебивая. Каждая мелочь складывалась в мозаику: Гильда двигается, девочка с дерматитом не чешется, мальчишка с вывихом лазит по деревьям здоровой рукой, Корявый дышит, Алли говорит – маленькие победы, из таких состоит работа врача: не подвиги, не чудеса, а тихий, монотонный сдвиг из «плохо» в «терпимо».

На подходе к частоколу Горт вдруг замолчал. Это было так непривычно, что я остановился.

– Чего?

Мальчишка стоял, глядя на свои ноги. Потом поднял голову.

– Лекарь. А вы правда не помните, откуда пришли?

Вопрос не первый. Горт спрашивал на Северном склоне, я ответил «издалека». Теперь он спрашивал снова, но другим тоном – не любопытство, а простая попытка понять.

– Помню, но рассказывать не буду.

Горт моргнул – переварил.

– Потому что нельзя или потому что не хотите?

– Потому что не поверишь.

Он подумал и кивнул.

– Ладно. – Пауза. Потом: – Я вот чего спросить хотел. Вы же тут останетесь? Ну, насовсем?

Вопрос ударил мягко, как выстрел через подушку.

– Не знаю, – сказал я честно. – Хотел бы.

– Ну и оставайтесь. Тут без лекаря тошно. Наро помер, тётка Элис только примочки делать умеет, от её примочек у Рытого нога три дня горела. А вы… ну, по‑другому. Мамка вон говорит, первый раз за неделю дышит, будто камень с груди сняли.

Я кивнул. Мы пошли дальше.

У дома отпустил Горта – мальчишка умчался к Гильде – ужин, каша, привычный вечерний ритуал. Я зашёл в дом, поставил воду, съел остаток вчерашней лепёшки. Хлеб зачерствел, крошился в руках, но желудок принял его с благодарностью.

Полил грядку с Мхом. Бурые подушки по‑прежнему неподвижны – ни роста, ни увядания.

Тринадцатая доза Мха. Пил медленно, сидя на крыльце, ощущая, как тепло растекается от желудка к конечностям.

Я закрыл глаза и прислушался к сердцу – семьдесят ударов в минуту. Тяжесть за грудиной сидела привычным грузом, но терпимая.

Завтра на восток. За пнём, мимо оврага, к белым камням. Полчаса ходьбы. Если хоть один корень Тысячелистника выжил за месяц без ухода, это не три месяца ожидания, как с Солнечником – это недели или даже дни.

«Без этого цветка я бы давно рядом с Кларой лежал».

Наро пользовал его десятилетиями. Значит, цветок рос стабильно, давал урожай, который можно было сушить и варить. Значит, место было подобрано правильно: белый известняк, бурое питание, лунный свет кристаллов. Идеальный микроклимат для капризного растения, которое Наро пестовал, как ребёнка, и которое держало его на ногах, пока Мор не оказался быстрее.

Я поднялся с крыльца, зашёл в дом, убрал горшок и лёг.

Не спал – считал шаги. Двадцать минут до Восточного пня, ещё десять до оврага, ещё десять до белых камней. Полчаса. Утром подъём, доза Мха, завтрак, и на восток с Гортом. С ножом, тряпкой, горшком. С надеждой, которую я запретил себе называть этим словом, потому что надежда – это не диагноз, не план и не лекарство. Надежда – это то, что остаётся, когда кончаются все три.

Но иногда её хватает, чтобы сделать следующий шаг.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/