Ещё несколько минут, потом прилягу где-нибудь в углу на полу. Мне не привыкать спать на жёстком…

Золотистый свет вспыхнул снова.

На этот раз он был другим — ярче и настойчивее. Табличка повисла прямо перед моими глазами, и текст на ней был окрашен не золотом, а алым.

[ВНИМАНИЕ: КРИТИЧЕСКОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ]

[АНАЛИЗ СОСТОЯНИЯ НОСИТЕЛЯ]

[Обнаружено: Хроническая патология сердечно-сосудистой системы]

[Диагноз: Прогрессирующая сердечная недостаточность на фоне аритмии]

[Состояние: Ухудшение]

[ПРИЧИНА: Экстремальный стресс, физическое истощение, отсутствие медикаментозной поддержки]

[ПРОГНОЗ: При сохранении текущих условий летальный исход через 72 часа]

Я уставился на буквы.

Семьдесят два часа.

Три дня.

Мир вокруг не изменился — мальчик дышал на кровати, свет пульсировал за окном, а запах трав висел в воздухе, но что-то внутри меня оборвалось, как лопнувшая струна.

Семьдесят два часа.

Я только что вытащил чужого ребёнка из объятий смерти, а теперь смерть напоминала, что она не ушла далеко — просто ждала. Терпеливо, как всегда.

Ирония. Хирург умирает от сердца, которое он игнорировал всю свою первую жизнь, несмотря на предупреждения коллег. И теперь оно решило отомстить.

Или не отомстить. Может быть, просто довести начатое до конца.

Я закрыл глаза.

Семьдесят два часа. Этого должно хватить.

На что именно, пока не знал.

Проснулся я рывком.

Не от звука, не от холода. Тело просто решило, что хватит, и вытолкнуло меня из беспамятства так резко, будто кто-то плеснул в лицо ледяной водой. Сердце заколотилось, и я дёрнулся, пытаясь понять, где нахожусь, и тут же скривился от боли в затёкшей шее.

Пол. Я спал на полу.

Точнее, вырубился. Потерял сознание, сидя у стены, и провалялся так неизвестно сколько времени. Судя по тому, как ныла каждая мышца в теле — немало.

Провёл ладонью по лицу и почувствовал влагу в уголке рта. Слюна текла, пока я валялся тут, как пьяный бродяга после недельного запоя. Прекрасно. Просто прекрасно.

Стена за спиной была холодной и шершавой. Упёрся в неё руками и попытался встать, но с первого раза не вышло — ноги не слушались, колени дрожали, а в голове гудело так, словно кто-то установил там колокол и методично бил в него молотком.

Вторая попытка. Подтянулся, напрягая руки, и медленно выпрямился вдоль стены. Мир качнулся, пятна поплыли перед глазами, но я удержался. Постоял несколько секунд, пережидая головокружение.

Свет за окном изменился — стал мягче, приглушённее. Голубовато-зелёное свечение наростов потускнело, приобрело какой-то серебристый оттенок. Ночь? Или что-то вроде ночи в этом мире без солнца?

Сколько я провалялся? Час? Два? Больше?

Золотистый свет мигнул на периферии зрения, и я машинально скосил глаза.

[АНАЛИЗ СОСТОЯНИЯ НОСИТЕЛЯ]

[Время сна: 4 часа 23 минуты]

[НАПОМИНАНИЕ: До критической точки осталось 67 часов 37 минут]

Четыре с лишним часа. Неплохо для отключки на голом полу. И всего двенадцать процентов восстановления. Тело этого юноши было изношено до предела, и несколько часов сна мало что изменили.

Меньше трёх суток.

Смахнул табличку и оттолкнулся от стены. Первым делом — проверить пациента. Всё остальное потом.

Кровать стояла у противоположной стены, и я направился к ней, стараясь не наткнуться на разбросанные по полу склянки и какие-то тряпки. Ноги ещё подрагивали, но с каждым шагом слушались чуть лучше.

Тарек лежал на спине, укрытый тонким одеялом до подбородка. Дыхание ровное, глубокое. Никаких хрипов и судорог. Лицо расслабленное, без прежней синюшности. Губы порозовели, на щеках даже проступил слабый румянец.

Я опустился на край кровати и положил пальцы на шею мальчика. Пульс — шестьдесят четыре удара в минуту. Ровный, наполненный, без перебоев. Приподнял веко, проверяя реакцию зрачка — сузился, как положено. Потрогал лоб — тёплый, но не горячий. Температура в норме или близко к ней.

Система услужливо развернула табличку.

[Интоксикация: Нейтрализована на 89%]

Восемьдесят девять процентов. Ещё одиннадцать осталось, но организм справляется сам. Молодой, крепкий, к тому же теперь с активированными жилами. Культивация даже на начальном уровне ускоряла регенерацию, если судить по тому, что я вижу.

Удовлетворённо кивнул и собрался встать.

Воздух в комнате был тяжёлым, душным. Сладковатый запах трав, который поначалу казался почти приятным, теперь раздражал горло. Хотелось выйти наружу, вдохнуть чего-то свежего, не пропитанного ароматами десятков растений.

Я поднялся и направился к двери. Сделал два шага.

Скрип.

Пронзительный звук заставил меня обернуться на месте.

Тарек шевелился. Его руки упёрлись в матрас, мышцы шеи напряглись, вздулись жгутами под бледной кожей. Он пытался сесть.

— Эй, — я шагнул обратно к кровати. — Лежи, не двигайся.

Мальчик не слушал, или не слышал. Его лицо покрылось испариной, капли пота выступили на лбу и висках. Он приподнялся на локтях, и я увидел, как дрожат его руки от напряжения.

— Батя… — голос был хриплым, слабым, едва слышным. — Где батя?

Я подошёл вплотную и положил руки ему на плечи. Надавил. Осторожно, но твёрдо.

— Лежи, я сказал. Твой отец в порядке. А вот ты ещё нет.

Сопротивления почти не было. Истощённое тело поддалось моему давлению, и Тарек опустился обратно на подушку. Его глаза метались из стороны в сторону, пытаясь сфокусироваться на моём лице.

— Ты… ты кто таков?

Голос юноши дрогнул. Страх? Растерянность? И то, и другое, скорее всего.

Я отпустил его плечи и сел на край кровати. Достаточно близко, чтобы успеть удержать, если снова попытается встать.

— Меня зовут Александр, я лекарь. Твой отец привёз тебя сюда несколько часов назад.

Мальчик моргнул раз, другой. Его взгляд скользнул по комнате, по полкам со склянками, по связкам трав на потолке.

— Это… это ж дом Наро. Мы в доме Наро.

— Да.

— А ты… — он снова уставился на меня. — Я тебя тут отродясь не видал. Ты откуда взялся? И чего мы тут делаем?

Выдержал его взгляд. Глаза у мальчишки были почти чёрными, с красноватыми прожилками на белках — следы отравления, которые ещё не полностью прошли.

— Ты принял Корень Огненника, — сказал я ровным тоном. — Хотел прорваться на первый круг. Что-то пошло не так, и ты едва не умер. Твой отец принёс тебя ко мне, потому что больше было некуда. Я приготовил антидот и вывел яд из твоего организма.

Тишина.

Тарек смотрел на меня, и что-то в его лице менялось. Растерянность уступала место пониманию, после чего пришёл ужас.

— Я… я помню. Огонь внутри. Всё горело, всё… — он судорожно вздохнул. — Думал, помру. Точно думал, что помру.

— Почти.

Жёсткие слова, но не видел смысла смягчать. Мальчик должен понимать, через что прошёл.

Он отвёл взгляд. Его руки, лежавшие поверх одеяла, сжались в кулаки.

— Батя… он корень этот добыл, сам в подлесок ходил. Рисковал… — голос сорвался. — А я всё испортил. Подвёл его. Снова подвёл.

Молча наблюдал за ним. Ни утешений, ни пустых слов про «всё будет хорошо» — не моя специальность. В операционной я спасал жизни, а психологическую поддержку оставлял другим.

— Подожди, — я прищурился. — Корень. Насколько понял, его оставил вам прежний алхимик — Наро.

Тарек мотнул головой.

— Не-а. Тот корень сгнил. Наро, когда помирал, не успел его правильно сохранить. Элис нашла потом, поглядела и сказала, мол, негодный уже, в дело не пустишь.

Я нахмурился.

— Ладно, — отложил эту информацию на потом. — Корень был свежий, вполне себе хороший. Почему ты принял его сырым? Разве так положено?

Тарек замялся. Его щёки, и без того бледные, побелели ещё сильнее.

— Ну… так-то не совсем сырым. Я того… обработал его. Ну, попросил обработать.

Что-то холодное шевельнулось у меня в груди.