– Батька был прав.

Мы двинулись обратно. Я шёл и прикидывал: прогалина, двадцать минут ходьбы. Ежедневно сорок минут на дорогу, плюс время на уход. Час в день – много для больного тела, мало для инвестиции. Наро ходил сорок лет, и я пройду столько, сколько нужно.

На обратной тропе Горт разговорился.

– Тётка Гильда опять жалуется на колено. Говорит, ноет перед дождём, сил нет. Мажет жиром – не помогает. А дед Рытого, ну, Корявый дед, он кашляет уж третью неделю, хрипит по ночам, соседи ругаются. Ещё у маленькой Лиски сыпь на руках – мамка её совсем извелась, говорит, Мор это, а другие говорят, мол от грязи.

Я слушал и не перебивал. Каждое имя – это потенциальный пациент. Каждая жалоба – новая задача. Колено, кашель, сыпь – рутина деревенского терапевта, которая копилась месяц, пока деревня жила без лекаря.

– Скажи им – пусть приходят завтра утром, после рассвета. По одному.

Горт аж остановился.

– По правде? Прям всех звать?

– Всех, у кого болит.

– Ну, лекарь, это ж полдеревни набежит!

– Справлюсь.

Мальчишка умчался вперёд по тропе, только пятки сверкнули. Я шёл медленнее – берёг дыхание.

Дома разложил добычу.

Корни Синюхи на тряпке чутка подсохли, побелели по краям. Идут по графику.

Вечер навалился быстро. Кристаллы перешли в синий, тени вытянулись, воздух остыл. Я разжёг очаг, бросил два полена, и подождал, пока займутся. Поставил воду.

Ложка Мха – седьмая доза. Бордовый цвет, привычная горечь. Пил медленно, сидя за столом, глядя на семена Солнечника, разложенные на доске.

Шесть семян – шесть шансов. В прошлой жизни я не посадил ни одного дерева, не вырастил ни одного цветка. Жена занималась фиалками на подоконнике, а я смотрел и не понимал, зачем ковыряться в земле, когда всё можно купить. Сейчас бы отдал всё за полчаса разговора с ней – не о фиалках, о рыхлении, поливе, севообороте – о том, чему она пыталась меня научить воскресными утрами, пока я уткнулся в историю болезни.

Покалывание пришло на восьмой минуте – раньше, чем вчера. Пальцы, запястья, предплечья – знакомые зоны, знакомый ритм. Тёплые уколы, как пузырьки газировки под кожей. Я закрыл глаза, прислушиваясь.

И тогда проявилось нечто новое.

Тепло поднялось выше – по внутренней стороне плеч, медленно, как тёплая вода по капиллярам. Через подмышечные впадины, вдоль рёбер, к грудине. Три удара сердца – считал, потому что это было единственным, что я умел делать, когда тело делало что‑то непонятное.

Не боль, а что‑то тёплое, как будто субстанция, которую я вталкивал в каналы неделю, наконец добралась до места, где сломано – до сердца, которое билось неровно, с микропаузами и провалами, с тем хроническим надрывом, который я глушил настоем и волей.

Три удара и тишина. Тепло ушло – растворилось, как утренний туман.

Система молчала. «1 %» – цифра не изменилась. Цифра врала, потому что цифры не умеют измерять то, что я чувствовал за рёбрами, где больное сердце мальчишки стучало чуть ровнее, чем минуту назад.

Не исцеление, а некий отклик. Каналы нашли то, что искали, и ткнулись в него, как слепые щенки в тёплый бок. Дальше только время – дни, недели, месяцы. Тот же принцип, что с Мхом на грядке: корни коснулись грунта, а дальше или приживутся, или нет.

Я лёг и задул свечу. Навалилась, мягкая, пахнущая дымом и травой темнота.

Восьмая доза мха – привычная горечь, привычный ритм, который вышибает остатки сонливости из головы.

Покалывание на десятой минуте чуть слабее вечернего пика. Утренний откат. Тело работает волнами.

Допил, сполоснул горшок, съел остаток лепёшки. Вышел на крыльцо, чтобы размять плечи перед работой, и увидел процессию.

Горт шёл первым. За ним, опираясь на палку, ковыляла Гильда – грузная, с перекошенным лицом от каждого шага. Следом молодая женщина с ребёнком на руке – девочка лет трёх, ручки замотаны тряпками. За ними Корявый дед, согнутый пополам, кашляющий через каждые три шага. Ещё трое подтягивались по тропе, отставая.

Мальчишка остановился у крыльца, обернулся на шествие и развёл руками.

– Я ж говорил, полдеревни набежит.

Районная поликлиника, Шатурский район, зима девяносто третьего. Я подрабатывал терапевтом, пока хирургическое ждало оборудование. Коридор, крашенные стены, очередь из бабушек в пуховых платках. Карточки толщиной в палец, жалобы одинаковые, как под копирку: голова, колено, давление. Двадцать два пациента за смену. На столе чай, бутерброд с плавленым сыром и стетоскоп, у которого отваливалась мембрана.

Тридцать лет спустя – другой мир, другое тело и та же очередь.

Я вынес табуретку, поставил у двери. Сел.

– По одному.

Гильда протиснулась первой, оттеснив молодую мать плечом, будто это её законное право. Тяжело опустилась на камень у крыльца, вытянула ногу и зашипела.

– Вот, гляди. С утра не согнуть, к вечеру не разогнуть. Наро мазь давал, ей хоть жить можно было.

Я присел, взялся за колено – увеличено, тёплое на ощупь, кожа над суставом натянута. Попробовал согнуть – хруст, как ступка с крупной солью. Гильда дёрнулась, но не отняла ногу.

[Коленный сустав: гонартроз (хронический), II стадия]

[Выпот: минимальный]

[Рекомендация: компресс (Кровяной Мох), двигательная активность (сгибание‑разгибание, 10×2/день)]

– Мазь дам, но слушай внимательно. Утром и вечером сядешь на скамью, ногу выпрямишь и будешь сгибать‑разгибать вот так, – я показал рукой. – Десять раз – медленно, не рывком.

Гильда посмотрела на меня, как на человека, который предложил ей вылечить колено пляской.

– Наро мазь давал, – повторила она.

– Наро сорок лет тебе мазь давал, а колено лучше не стало, верно?

Она открыла рот, закрыла. Подумала.

– Ну…

– Мазь снимет боль, а движение не даст суставу закостенеть – одно без другого не работает.

Я срезал кусок Мха, размял, наложил на колено, зафиксировал тряпкой. Гильда встала, попробовала ногу. Холод Мха уже забирал воспаление. Видел, как её лицо разгладилось на доли секунды, а потом снова нахмурилось, по привычке.

– Ежели не поможет, опять приду.

– Приходи через три дня.

Она ушла, ковыляя, но чуть ровнее. Или мне показалось.

Молодая мать подсела, не дожидаясь приглашения. Девочку она прижимала к груди, как щит. Глаза красные – не спала.

– Мор это? – она спросила ещё до того, как я посмотрел на ребёнка. – Скажи мне правду, лекарь. Мор?

– Покажи руки.

Она размотала тряпки с ручек девочки – россыпь мелких красных бугорков, симметрично, на обеих руках. Без нагноения, без корок. Кожа вокруг сухая, шелушится.

[Контактный дерматит (аллергический)]

[Возбудитель: сок растения (вероятно – местный аналог молочая)]

[Прогноз: самоизлечение 3–5 дней при устранении контакта]

– Где играла в последние дни?

Мать моргнула.

– Да у ограды. Там кусты разные растут, она вечно лезет…

– Не Мор, а трава обожгла – сок попал на кожу.

Женщина уставилась на меня, потом нижняя губа задрожала, и из глаз полились слёзы. Не горе – облегчение. Самая чистая слеза из всех, что я видел за тридцать лет медицины.

В приёмном покое первой городской матери плакали точно так же, когда слышали «не менингит». Кивали, вытирали лицо подолом халата и просили повторить. «Точно не менингит?» «Точно.» «Правда?» «Правда.»

– Промой руки чистой водой и тонко смажь жиром. Чесать не давай – привяжи тряпки обратно, если нужно. Через три дня пройдёт.

Она ушла, всхлипывая, прижимая девочку к себе так, будто ту пытались отнять. На тропе обернулась и кивнула мне – я кивнул в ответ.

Мальчишка лет двенадцати протянул руку молча, с выражением мрачной покорности. Указательный палец правой кисти вывернут, торчит под углом, сустав опух.

– Куда лазил?

– На дуб. За ту стенку, где Кирена живёт.