Тело не простаивает – оно строит фундамент.

Ну или я так себя утешаю.

Второй настой Укрепления – нужны ингредиенты из Подлеска, куда не пойти без Варгана. Варган ранен, дееспособен, но Южная тропа закрыта. Поляна Наро – единственный источник Сердцецвета в глубине леса, часы ходьбы, опасность неизвестна.

Культивация – прогресс меньше процента. Плато, которое может длиться день, а может неделю.

Все двери закрыты. Ни на одной нет ручки – только щели, в которые можно просунуть пальцы и тянуть.

Корни высохли.

Я понял это ещё вчера вечером, когда тронул крайний диск и он хрустнул под пальцем, как старый сухарь. Утром проверил остальные: белёсые, ломкие, с матовой поверхностью. Влага ушла полностью. Три дня, как и обещала Система.

Двенадцатая доза Мха – всё как обычно. Тело работало по расписанию, как станок, которому задали программу.

Вынес плоский камень из дома и положил у крыльца, на утоптанную землю. Рядом второй, поменьше, подобранный вчера у ограды. Гладкие, тяжёлые, с ладонь каждый. Импровизированная ступка. На Земле любой фармацевт рассмеялся бы, но на Земле у любого фармацевта были фарфоровые пестики и лабораторные мельницы.

Ссыпал корни на нижний камень, взял верхний обеими руками. Круговое движение с нажимом, как будто растираешь специи. Корень раскрошился с первого оборота, сухая мякоть рассыпалась на осколки.

Запах ударил сразу – кислый, вяжущий, с горчинкой, которая лезла в ноздри и оседала на нёбе. Глаза заслезились. Я моргнул, утёр щёку предплечьем и продолжил.

Круговое движение. Нажим. Поворот. Снова нажим.

Работа мелкая, кистевая, но на третьей минуте непрерывного давления мышцы предплечий загудели. Знакомая нагрузка, тот же диапазон, что при переноске корзин: кровоток ускорялся, субстанция из утренней дозы проталкивалась в каналы давлением пульса. Покалывание усилилось, стало плотнее, горячее. Пальцы гудели, запястья пульсировали.

И тогда грудину сдавило.

Не больно – тяжело, как если бы кто‑то положил мешок с песком на рёбра. Края зрительного поля потемнели на две секунды, мир качнулся влево, и я машинально опёрся ладонями на камень, замирая.

Дыхание через нос. Медленный выдох через рот. Раз. Два. Три.

Прошло – темнота отступила, мир выровнялся. Пульс – семьдесят восемь. Ровный, без провалов.

Я сидел на корточках, упираясь руками в прохладную поверхность камня, и считал. Вчера ночью пропуск удара в покое. Сегодня утром головокружение при нагрузке. Два эпизода за двое суток.

В Первой городской я видел этот паттерн сотни раз – декомпенсация нарастает не плавно, а ступеньками. Тишина, тишина, потом два эпизода подряд, потом три за день, потом одышка на ровном месте, потом ноги отекают, потом койка. Между «два эпизода» и «не встаю с кровати» обычно десять‑четырнадцать дней. С поправкой на молодое тело и эффект культивации, может, три недели. Может, меньше.

Может, больше. Я не знал, но паттерн запомнил.

Вернулся к работе медленнее. Полоборота камня, пауза, ещё полоборота. Порошок получался неровный: крупные фракции вперемешку с мелкой пылью. Я расстелил тряпку, ссыпал на неё всю массу, свернул кульком, потряс. Пыль просеялась через ткань, крупное осталось внутри. Развернул, вернул на камень, перетёр снова. Повторил дважды.

Результат: горстка желтовато‑серого порошка, пахнущего кислотой и горькой полынью. Не Пыльца – заменитель, но он позволит варить антидот, когда оригинала нет.

Горшок на угли. Вода, тёплая, не кипяток. Синюха теряет свойства при высокой температуре – Наро пометил это на полях четырнадцатой пластины мелким торопливым почерком, будто сам однажды перегрел и запомнил ошибку.

Последний стебель Лозы. Я разрезал его на диски, тоньше обычного на треть. Растягивал ресурс, как растягивают последний шприц на двух пациентов. Диски упали в тёплую воду, серебристый сок потёк ленивыми нитями. Перламутровая основа знакома и привычна. Экстракт Жнеца растворился мягко, без пены. Эссенция Мха сильно загустила.

Вместо Пыльцы – порошок Синюхи.

Я высыпал его тонкой струйкой, помешивая. Жидкость помутнела. Цвет ушёл в грязно‑зелёный вместо чистого тёмно‑зелёного, к которому я привык. Запах резче, грубее, с кислой нотой, которой раньше не было. Реакция шла медленнее: Синюха не давала той мгновенной интеграции, которую давала Пыльца.

Капля крови. Палец к ножу, укол, красная бусина на подушечке. Стряхнул в горшок.

Жидкость прояснилась не до конца – на дне тонкий осадок, едва заметный. Но цвет выровнялся, стал ровным тёмно‑зелёным с буроватым оттенком.

[АНАЛИЗ: Антидот (суррогатный, v2.1)]

[Основа: Серебряная Лоза]

[Заменитель: порошок Синюхи (вместо Пыльцы Солнечника)]

[Эффективность: 56 %]

[Токсичность: 14 %]

[Качество: УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЕ]

Перелил в склянку, заткнул, обернул тряпкой. Алли суррогат уже не нужен остро – токсин откатывался сам, но запас есть запас.

Убрал инструменты, вымыл горшок, вышел.

Корявый сидел на пороге своей хижины, через три дома от Кирены. Не ждал – просто сидел, как сидел каждое утро, вытянув ноги в пыль и кашляя в бурую тряпку. Кашель глубокий, с присвистом, который я слышал от калитки.

Я подошёл и протянул склянку.

Старик посмотрел на неё снизу вверх – выцветшие глаза в сетке прожилок, лицо как кора старого дерева.

– Чего это?

– Отвар. По глотку утром и вечером, не больше. Если начнёт тошнить, прекратить и прийти.

Он взял склянку, повертел. Поднёс к носу, втянул. Морщина прорезала лоб глубже.

– Горький Лист, говоришь. Наро его у ручья драл. Я видал.

– У ручья и на Северном склоне. Северный крепче.

– Хм.

Он вытащил пробку, понюхал ещё раз. Сморщился, как от удара, и глотнул.

Горечь ударила его так, что лицо скрутило. Старик фыркнул, вытер рот тыльной стороной ладони, сплюнул в пыль.

– Дрянь, – буркнул он.

– Дрянь, – согласился я.

Корявый сидел и дышал. Я ждал, привалившись к столбу крыльца. Через минуту он вздохнул – длинно, глубоко, до конца. Первый раз за всё время, что я его видел, выдох прошёл без свиста. Не полностью чистый – хрип остался, но свист ушёл на треть, как будто кто‑то снял с трубы тряпку.

Старик замер и прислушался к собственной груди, как к незнакомому инструменту. Лицо его не изменилось – те же морщины, та же угрюмость. Но глаза чуть сузились, и рот приоткрылся, впуская воздух без усилия.

– Хм.

Не «спасибо», не «помогло» – просто «хм». Звук человека, который давно перестал верить в лекарства и вдруг обнаружил, что дышит.

Он сидел молча ещё минуту. Я собирался уходить, когда он заговорил – не обо мне, не о склянке.

– Наро тоже кашлял последний год‑два. Думал, никто не слышит… По ночам хрипел, вот как я сейчас. Утром выходит и ни слова. Спину ровно держит, руки не дрожат. Только раз я кровь увидал на рубахе, когда бельё вешал. Яркую, свежую. Он заметил, что я гляжу и ничего не сказал – снял рубаху и в дом унёс.

– Перед смертью три дня не выходил – варил что‑то. Дым из щели тёк – горький, сладковатый. Не травяной дым, не как от Мха, а другой. Я думал, себя лечит, наконец‑то. А потом Кирена постучала, а он уж холодный лежал. Горшок рядом на полу, расколотый, и половина жижи на досках.

Пауза. Старик повернул склянку в руках.

– Не успел допить.

– Чем пахло? – спросил я. – Дым. Точнее можешь?

Корявый пожевал губами. Покрутил головой.

– Прокисший мёд, что ли. И ещё чего‑то… Белое. Не знаю, как сказать. Как когда белые цветки мнёшь – помнишь, на лугу растут, мелкие такие? А я их ни разу тут не видал, в Подлеске. Только у Наро в руках раз или два.

Я кивнул, попрощался и ушёл.

Белые цветки, горько‑сладкий запах. Наро варил Тысячелистник для себя, но кровяной Мор убил его быстрее, чем он успел допить.

Или не Мор – может, сердце. Может, тот же диагноз, что у мальчишки, чьё тело я занимал. Больная мышца, которую Тысячелистник держал на плаву, а когда цветок кончился или когда болезнь рванула быстрее…