Сухой папоротник хрустел под подошвой, как старые кости.

Тропа за Восточным пнём сужалась с каждым десятком шагов. Корни выпирали из земли узловатыми пальцами, заставляя смотреть под ноги. Горт бежал впереди, мелькая между стволами, и время от времени оборачивался, проверяя, поспеваю ли я за ним.

– За корягой налево, – бросал он через плечо. – Там ещё камень на собаку похож, ежели сбоку глядеть. А за ним – вниз.

Я кивал и запоминал по‑своему: угол наклона градусов пятнадцать, почва песчаная с суглинком, расстояние между деревьями метра три‑четыре. Детская карта накладывалась на мою, и получалось что‑то среднее.

Воздух здесь был другим – плотнее, сырее. Свет падал скупо, процеживаясь через трещины в потолке из ветвей. На коре деревьев поблёскивал тёмно‑бурый мох – не такой, как Кровяной, но похожий текстурой.

– Далеко ещё?

– Не‑а. Вон, глядите, овраг.

Я увидел. Земля впереди обрывалась, словно кто‑то резанул её гигантским ножом. Горт уже стоял на краю, болтая ногами над пустотой.

Подошёл ближе. Овраг был не глубоким – метров пять, но склоны круто уходили вниз, покрытые осыпающимся грунтом и корнями. Корни торчали из стен, как рёбра скелета, переплетаясь между собой. По ним предстояло спускаться и подниматься.

– Батька меня тут ловить учил, – Горт кивнул на дно. – Там Прыгуны бегают по утрам. Наро ругался, говорил, не лезь, убьёшься, а я всё равно лазил.

Он спрыгнул на первый корень, как будто это было не сложнее, чем шагнуть со ступеньки. Качнулся, перехватился, нырнул ниже. Через полминуты уже стоял на дне, задрав голову.

– Ну чего? Спускайтесь, тут просто!

Просто для тринадцатилетнего мальчишки, который вырос в лесу.

Я сел на край, свесив ноги. Нащупал корень поплотнее, уперся руками, начал спуск – медленно, контролируя каждое движение. Корни были скользкими от сырости, грунт крошился под ногами.

На середине склона всё пошло не так.

Грудину сдавило.

Не резко, а медленно, как будто кто‑то накинул на рёбра петлю и начал затягивать. Я замер, вцепившись в корень обеими руками. Периферическое зрение потемнело сначала по краям, потом глубже, сужая мир до тоннеля. Пальцы онемели. Колени подогнулись.

Пять секунд. Шесть.

Я повис на одних руках, упираясь носками в выступ. Тело стало чужим, тяжёлым, как мешок с песком. Горт что‑то кричал снизу, но звуки доходили глухо, через слой ваты.

Дышать через нос, медленный выдох через рот. Раз. Два.

Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось снова – неровно, толчками.

Семь секунд. Восемь.

Темнота отступила. Мир вернулся на место сначала размытый, потом чуть чётче. Я висел на корне, и руки дрожали так, что кора впивалась в ладони.

– Лекарь! – Горт стоял прямо подо мной, запрокинув голову. – Вы чего? Застряли?

– Подожди. – Голос вышел хриплым. – Сейчас пройдёт.

Я считал. Двадцать ударов. Тридцать. Пульс выравнивался, но не до конца – оставался рваным, с микропаузами. Восемьдесят четыре в минуту. Без фибрилляции, но с экстрасистолами.

Три эпизода за трое суток.

В Первой городской я видел эту прогрессию сотни раз. Тишина, тишина, потом два эпизода за день, потом три, потом одышка в покое. Между «три эпизода» и «постельный режим» обычно проходило десять‑четырнадцать дней.

С поправкой на молодое тело, на стимулятор Мха, на культивацию, которая, может быть, чуть‑чуть укрепляла сосуды.

Две недели или три – не больше.

Заставил руки двигаться. Нащупал следующий корень. Опустил ногу. Ещё шаг. Ещё. Грунт осыпался из‑под подошв, но я держался, стиснув зубы.

Дно оврага ударило в пятки. Я качнулся, едва не упал, но Горт был рядом – подставил плечо.

– Вы белый весь, – сказал он тихо. – Как Мамка, когда плохо ей было.

Я не ответил. Стоял, упираясь рукой в его плечо, и ждал, пока мир перестанет качаться. Запах сырой земли лез в ноздри, густой и тяжёлый.

– Ничего. – Я убрал руку, выпрямился. – Идём.

Горт смотрел на меня снизу вверх. В глазах не было страха, скорее то сосредоточенное внимание, с которым дети смотрят на взрослых, когда пытаются понять что‑то важное.

Он не спросил – просто кивнул и пошёл вперёд, но теперь он не бежал – шёл рядом, чуть сбоку, подстраиваясь под мой шаг. Как будто боялся, что я снова замру посреди движения.

Противоположный склон дался тяжелее. Руки всё ещё дрожали, корни казались скользкими, как намыленные. Горт лез первым, показывая, куда ставить ноги. Время от времени оглядывался – не чтобы поторопить, а чтобы убедиться, что я справляюсь.

На полпути остановился отдышаться. Горт замер на корне выше, держась одной рукой.

– Наро тоже так делал, – сказал он. – Последний год. Сядет посреди тропы и дышит. Батька говорил, старость, а Наро отвечал: «Не старость, дурень, а мотор барахлит».

Мотор барахлит – точное определение. Вот только откуда в этом мире появилось такое слово, как мотор?

– Он часто сюда ходил?

– Каждый день, последнее время. Раньше реже – раз в три дня или около того. А потом как будто привязали его к этим камням.

Я кивнул и полез дальше. Каждый рывок вверх отдавался тупой болью за грудиной, но темнота больше не накатывала. Эпизод прошёл.

Выбрались. Тропа за оврагом была ровнее, шире. Свет изменился: через трещины в потолке пробивались полосы белёсого сияния, непохожего на привычное золотистое мерцание кристаллов – холодный свет, рассеянный.

– Вон, – Горт указал вперёд. – Белые Камни. Видите?

Я видел. Между стволами деревьев проступала светлая полоса – не земля, не кора, а что‑то другое – известняк. Выход скальной породы на поверхность.

Мы шли ещё минут десять. Горт молчал, и это молчание было громче любой болтовни.

Белые Камни оказались не тем, что я ожидал.

Не романтическая полянка с цветами и мягким мхом. Выход известняковой скалы на поверхность: плоская площадка метров десять на двенадцать, окружённая невысокими скальными выступами. Потолок из ветвей здесь опускался ниже, чем в остальном Подлеске, и кристаллы висели совсем близко. Свет от них падал иначе – не золотой, а голубовато‑белый, холодный, как свет операционной лампы.

Первое, что я заметил, так это порядок.

Камни вокруг площадки не были природными выходами – кто‑то их сдвинул, уложил, выстроил невысокие бортики. В щелях между ними темнела старая органика – перегнившая, почти чёрная. Грунт внутри бортиков отличался от окружающего: более рыхлый, более тёмный.

[АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Витальность 3.2 %. Деградация при отсутствии ухода. Следы обогащения органикой (6+ месяцев назад)]

Наро насыпал сюда компост. Может, перегной, или что‑то из кладбищенской земли. «Бурое питание», как он писал.

– Вот они, – Горт указал на центр площадки. – Те самые цветки. Ну, были.

Шесть кустов, пять из них – сухие остовы. Серые стебли, ломкие, рассыпающиеся при касании. Я подошёл к ближайшему, присел на корточки. Сломал стебель – он хрустнул, как старый сухарь. Понюхал сердцевину – горечь и пыль, никакого сладковатого оттенка.

Мёртвый.

Второй куст, третий, четвёртый, пятый – один за другим, серые скелеты растений, которые умерли от жажды и отсутствия ухода.

Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

– Все засохли?

– Почти.

Шестой куст рос у дальнего края, где скальный выступ создавал нишу. Защищённое место, ведь потоки воздуха обходили его стороной. Я подошёл ближе, присел.

Три бледных побега. Листья сероватые, без блеска. Ни одного цветка или бутона. Вот только стебли не сухие – гнутся, а не ломаются.

[АНАЛИЗ: Тысячелистник Сердечный. Состояние: критическое. Витальность растения: 12 %. Корневая система ослаблена, но жива. При правильном уходе, есть шанс на восстановление]

Я провёл пальцем по листу – шероховатый, чуть влажный у основания. Пахнет… слабо. Горько‑сладкий оттенок, едва уловимый. Тот самый запах, который описывали Алли и Корявый.