Звук пришёл секундой позже. Не рёв, не вой – гудение. Низкое, тягучее, на самой границе слышимости, как если приложить ухо к трубе теплотрассы и услышать, как внутри что‑то движется.

Тарек сел рывком. Нож в руке, глаза широко открыты.

– Ты слышал?

– Тихо.

Мы замерли. Гудение длилось секунд пять‑шесть, потом стихло – не оборвалось, а истаяло, ушло вглубь, как камень, брошенный в колодец.

Тишина. Угли потрескивали. Птица наверху молчала.

– Что это было? – шёпотом спросил Тарек.

– Не знаю.

– Зверь?

– Нет. Из‑под земли.

Тарек сглотнул. Повернул голову, прислушиваясь. Секунда. Пять. Десять. Ничего.

Я потянулся к корешку бука.

Витальная сеть отозвалась не информацией, а частотой. Деревья вокруг пульсировали быстрее обычного – не паника, не боль – настороженность. Как сердце, которое ускоряется при звуке непонятного шума в тёмной комнате. Лес слышал тот же гул, что и мы. И лес его не узнавал.

– Тарек.

– Ну?

– Оно глубоко. В Корневищах, далеко под нами. Движется.

Парень посмотрел на землю под своими ногами, потом на меня.

– Откуда… а, – он кивнул на мою руку, прижатую к щели между камнями. – Корни сказали.

– Да. Деревья тоже услышали. Они… обеспокоены.

Тарек медленно вложил нож в ножны, но руку с рукояти не убрал.

– Корнегрыз? – спросил он. – Варган рассказывал про тварей, что живут под землёй – слепые, здоровенные, ходы прогрызают в корнях.

– Может быть. Может, что‑то другое.

– Оно поднимается?

Я прислушался. Нить корешка вибрировала, но слабее. Частота пульса деревьев замедлялась, возвращалась к норме. Что бы это ни было, оно удалялось.

– Нет. Уходит.

Тарек выдохнул.

– Ладно, – он вытащил нож снова, положил на камень рядом с собой. – Не буду спать.

– Я тоже.

Мы сидели у затухающих углей плечом к плечу, прижавшись спинами к камням. Тарек смотрел в темноту перед собой, а я себе под ноги, на тонкий корешок бука, торчащий из щели.

Гул не вернулся. Минута. Пять. Десять.

– Лекарь, – Тарек заговорил тихо, не поворачивая головы. – Ты когда‑нибудь думаешь, что мы тут… ну, не одни?

– В лесу?

– Не. Ну, вообще. Вот есть мы наверху – деревня, стены, огород. А под нами вот это – ходы, твари, корни, которые разговаривают. Лес сверху – это одно. А снизу – другое. Совсем другое.

Я молчал.

– Варган говорил, что старики верят: земля – это спина спящего зверя. И ежели его разбудить, то все провалимся.

– Варган много чего говорил.

– Ага. Только раньше мне казалось, что это всё сказки для малышни, чтоб в Корневища не лазили.

Он помолчал. Угли мигнули красным, погасли, снова мигнули.

– А сейчас не кажется, – закончил он.

Мне тоже не казалось.

Что‑то двигалось в Корневищах – далеко, глубоко, ниже любого подвала и любого колодца. Деревья слышали его и беспокоились. А мы сидели на тонкой корке камня и почвы, между больным лесом и неизвестностью, с полфлягой воды и без единого куска мяса.

Ночь тянулась. Луна поднялась над камнем, на который указывал Тарек. Прошла над ним, стала клониться. Ни один из нас не заснул.

Под утро Тарек сказал:

– Обойдём лозы по гряде, спустимся к ручью и домой.

– Да.

– Без мяса.

– Без мяса.

Он кивнул и встал. Потянулся, хрустнув суставами.

– Зато с новостями, – он усмехнулся. – Аскеру понравится. Мор ползёт, юг отравлен, дорогу перекрыло, а под землёй кто‑то ворочается – славный доклад.

Я тоже встал. Ноги затекли, мозоли напомнили о себе резкой болью. Правый ботинок натирал до крови.

– Славный, – согласился я. – Но лучше, чем никакой.

Тарек забросил мешок на плечо. Посмотрел на восток, где за деревьями медленно светлело небо.

– Пошли, Лекарь. Домой.

Я подхватил копьё – бесполезное, тяжёлое, бьющее по лодыжке каждые четыре шага. Поправил мешок. Оглянулся на камни, между которыми мы провели ночь.

Тонкий корешок бука торчал из щели. Живой. Тёплый, если приложить ладонь.

Лес – не враг и не друг. Лес – это тело. Больное тело, которое разваливается на части. И мы, двое, идём по нему, как бактерии по кровотоку, пытаясь найти дорогу к сердцу.

Только сердце это бьётся двенадцать раз в минуту, его корни уходят глубже, чем я могу дотянуться, и что‑то шевелится в его глубине.

Мы пошли на север, домой. С пустыми руками и полными головами.

Гряда не закончилась.

Тарек обещал час. Прошёл час, потом ещё половина, и каменный хребет тянулся дальше, неровной спиной какого‑то допотопного ящера, уходящей на северо‑запад. Валуны стали крупнее, острее. Серый лишайник на них высох и крошился под пальцами. По правую руку склон обрывался вниз метров на двенадцать – каменная осыпь, мокрая от утренней росы. По левую руку, чуть ниже, буковая роща. Идти можно только по гребню, след в след, балансируя между двумя падениями.

Я ставил ноги осторожно. Правая стопа горела. Мозоль на пятке лопнула ещё вчера, а утром, когда зашнуровывал ботинок, почувствовал, как ткань присохла к ране. Не стал отрывать – пусть держится.

Тарек шёл впереди молча, но я видел: руки дважды за последние десять минут тронули рукоять ножа. Не потянулись, не сжали, а именно тронули кончиками пальцев, проверяя, на месте ли. Потом он остановился, задрал голову, долго смотрел на бледное пятно солнца за кронами.

– Время?

– Полдень прошёл, – он сплюнул. – Давно.

– Далеко ещё?

Тарек не ответил. Повернулся, посмотрел на меня. Челюсть стиснута, желваки катаются.

– Она должна была кончиться вон за тем бугром. Отец водил, я помню.

– Два года назад.

– Ну.

Два года в лесу. Деревья растут, камни сползают, тропы зарастают. Отцовская карта в голове мальчишки устарела, но я не стал это говорить. Вместо этого опустился на корточки у ближайшего валуна. Между камнями, в тонкой полоске грунта, торчали корешки – хилые, сухие, потемневшие на кончиках. Я прижал ладонь.

Ничего.

Не тишина, как в мёртвой зоне, а именно ничего – сигнал распадался, не успев сформироваться. Корни были слишком мелкие, слишком далеко друг от друга. Связь между ними отсутствовала. Сеть обрывалась, как телефонная линия с перерубленным кабелем.

Впервые за неделю я оглох. Никакого фона, никакого резонанса, никакой подсказки от корней. Только камень, ветер и собственный пульс.

– Что? – Тарек заметил.

– Не слышу. Здесь почвы мало, корни не дотягиваются друг до друга.

– И чего это значит?

– Что я не могу проверить, что впереди.

Тарек сглотнул. Перевёл взгляд на гребень, уходящий дальше.

– Значит, идём вслепую.

– Как все нормальные люди.

Он хмыкнул коротко, без улыбки. Мы пошли дальше.

Через двадцать минут гряда повернула не на север, как нужно, а на запад – плавная дуга, уводящая прочь от деревни. Тарек встал на краю, посмотрел вниз, потом вперёд, потом обратно.

– Ёлки‑моталки, – выдохнул он. – Она заворачивает.

– Вижу.

– Ежели так и дальше пойдёт, через два часа будем западнее, чем были вчера.

Я промолчал. Он прав. Гряда не заканчивалась, она огибала что‑то, какую‑то впадину или провал, рисуя в пространстве подкову. Мы шли по её внешнему краю, и каждый шаг уносил нас дальше от цели.

Тарек сел на камень. Достал флягу, отхлебнул. Вода булькнула – осталось мало – третья часть, не больше.

– Можно спуститься, – он кивнул на левый склон. – Вон, буки. Под ними наверняка ручей, в таких ложбинках всегда вода. А ручей куда‑нибудь да выведет.

– Куда «куда‑нибудь»?

– На север. Все ручьи тут текут на север, к Сломанному.

Логика простая – вода течёт вниз, а деревня стоит в низине. Но после вчерашней низины с мёртвыми оленями слово «вниз» потеряло невинность.

– А ежели не на север?

– Тогда дойдём до знакомого места и сориентируемся – лучше, чем тут сидеть. Гряда эта проклятая нас только кружит.