Решение пришло само. Не потому что хорошее, а потому что другого не было.

Мох только на стимулятор и антидот – личный и для Алли. Всё остальное – суррогаты.

Компресс для Илки, Синюха. Менее эффективно, но сработает. Повязка для Дрена просто ткань без пропитки. Ребра срастутся сами, если он не дёрнется раньше времени.

Ребёнок с сыпью – Горький Лист, разведённый в воде. Если дерматит, поможет. Если грибок – хотя бы не навредит.

Я записал решения на черепке. Приоритизация – слово из прошлой жизни, из совещаний в Первой городской, когда не хватало коек и нужно было решать, кого оперировать первым.

Здесь то же самое. Только вместо коек – ложки Мха.

Вечерний полив я сделал быстро. Два кувшина по периметру, проверка каждого фрагмента.

Горт ушёл домой ещё засветло. Дом опустел.

Я сел за стол, перед глазами – стопка глиняных пластин. Огарок свечи давал слабый, мерцающий свет.

Взял двадцать третью пластину – она была целой, в отличие от двадцатой и двадцать первой. Текст плотный, мелкий. Наро писал торопливо, графемы сбивались к концу строк, как будто рука уставала быстрее мысли.

[ЛИНГВИСТИКА: 53 %. Значительная часть текста доступна для интерпретации]

Начал читать.

Тон другой. Не инструкция, не рецепт – личное – дневник.

«…пробовал перенести молодой побег. Выкопал у Камней, принёс в деревню, посадил у стены, где тень и влага. Через пять дней листья пожелтели. Через семь засох весь. Думал, грунт не тот. Добавил перегной. Не помогло…»

Дальше был неразборчивый фрагмент – несколько графем стёрты временем или пальцами самого Наро.

«…понял: свет. Кристаллы над деревней дают золотой, тёплый. А ему нужен холодный, как на Камнях. Синий. Без него не растёт…»

Я перечитал дважды. Свет. Тысячелистнику нужен определённый спектр. На Белых Камнях кристаллы другие – холодный, голубоватый свет, как в операционной. В деревне – золотистый, тёплый. Разница в длине волны.

Читал дальше.

«…но корень жив. Даже когда верхушка сохнет, корень живёт. Держал в тёмной глине [неразборчивый символ] три луны, поливал через два дня. Когда вернул на Камни, пустил новый побег через [неразборчиво] дней…»

Я отложил пластину.

Корень переживает пересадку, если его не выставлять на свет, а держать в темноте – как спящий черенок, как банк семян, как страховку.

Наро это знал, но не воспользовался, потому что у него были все шесть кустов – ему хватало.

У меня один.

Дилемма сформулировалась сама.

Оставить куст на Камнях. Ходить или посылать Горта с Варганом через день. Ждать, пока окрепнет и зацветёт. Срок неизвестен – недели или месяц. Риски: тварь перережет тропу, куст погибнет от случайности, я не доживу.

Или.

Отделить часть корня. Корневой отвод. Принести домой. Укоренить в тёмном месте – подпол, горшок под лавкой. Основной куст останется на Камнях – ослабленный, но живой. Если отвод приживётся, через три месяца запасной источник. Если нет, то потерял время и ослабил единственное растение. Операция по разделению может убить материнское.

Хирургическая дилемма. Резекция – отделить часть органа, чтобы сохранить целое.

Я не принял решения. Встал, прошёл к полке, где лежала тряпка с сухими корнями, и развернул.

Пятый корень – тот, что плотнее и темнее остальных. Понюхал. Горько‑сладкий запах – чуть‑чуть, на грани обоняния.

Одиннадцать‑четырнадцать процентов активного вещества.

Если скомбинировать сухой корень с минимальным количеством свежего материала… Лист? Побег? Хватит ли на одну дозу?

Система не отвечала – слишком мало данных. Рецепт настоя из Тысячелистника не расшифрован.

Пластина двадцать четвёртая. Может, там.

Я положил корень обратно, завернул в тряпку и убрал на верхнюю полку.

Взял двадцать четвёртую пластину и поднёс к догорающей свече. Щурился, разбирая мелкие графемы.

Четырнадцать дней. Может, двадцать один. Если повезёт.

Свеча оплывала, воск стекал на стол. Я читал.

…

Текст на двадцать четвёртой был другим – снова инструкция, не дневник. Сухой перечень:

«…для укрепления сердечной мышцы: корень Тысячелистника (свежий, промытый), один [неразборчивая мера]. Кровяной Мох (сушёный), половина [неразборчиво]. Вода из родника, не из колодца. Варить на малом огне, пока не…»

Дальше скол. Край пластины отломан, текст обрывался.

Я выругался сквозь зубы.

Рецепт настоя для сердца. Наро записал его, и пластина сломалась. Случайность? Время? Или кто‑то уронил?

Двадцать пятая. Схватил, поднёс к свече.

«…пока не станет цвета молодого мёда. Процедить. Пить тёплым, утром и вечером. Курс – [неразборчиво] дней. После перерыв в [неразборчиво], иначе сердце привыкнет и перестанет…»

Фрагменты. Куски. Как пазл с потерянными деталями.

Но главное я понял.

Настой существует, Наро его использовал. Рецепт неполный, но восстановить можно – методом проб, логикой, знанием биохимии из прошлой жизни.

Нужен свежий корень или хотя бы свежий лист – что‑то живое от того единственного куста на Белых Камнях.

Дилемма никуда не делась. Ждать или рисковать?

Свеча догорела. Фитиль утонул в лужице воска, огонь мигнул и погас. Темнота заполнила комнату, разбавленная только слабым светом кристаллов, проникающим через щели в ставнях.

Я сидел в темноте, держа в руках глиняную пластину.

Считал дни.

Четырнадцать. Двадцать один. Где‑то между.

Я положил пластину на стол. Добрался до кровати на ощупь и лёг.

Ноги гудели от усталости, поясница ныла. Бёдра чуть меньше, чем утром – мышцы начинали адаптироваться.

Тело медленно, неохотно, но привыкало.

Мозг ещё нет.

Я закрыл глаза.

Сон не шёл долго. Лежал в темноте, слушал тишину, чувствовал, как бьётся сердце – неровно, с микропаузами, но бьётся.

Ещё один день.

Потом ещё.

И ещё.

Сколько их осталось, не знал никто, даже система.

Утро началось с чужой боли.

Я сидел на крыльце, когда у калитки появилась первая тень – женщина лет тридцати, босая, с ребёнком на руках. За ней, чуть поодаль, переминалась сутулая фигура в платке – старуха, которую видел у амбара вчера. Третьим подошёл мужчина с ранней сединой, которого деревенские звали Седым. Он прихрамывал, придерживая поясницу рукой.

Горт уже суетился у очага во дворе. Вода грелась в котелке, рядом на чистой тряпке лежали миска с растёртым Горьким Листом и стопка полос ткани, которые я прокипятил накануне вечером. Нехитрый арсенал сельского врача.

– Проходите, – я кивнул женщине. – Садись вон на чурбак. Малого покажи.

Она села, придерживая ребёнка на коленях. Мальчишке года три‑четыре. Рукава рубашки закатаны, и я сразу увидел россыпь мелких красных папул по обоим предплечьям, от запястий до локтей. Шея тоже. На лице чисто, на ногах чисто.

Контактный дерматит – не инфекция, не аллергия пищевая. Что‑то потрогал, обо что‑то потёрся.

Я взял его за руку осторожно, чтобы не напугать. Малец дёрнулся, но не заплакал. Присмотрелся: папулы поверхностные, без пузырьков, без мокнутия. Не ожог, а раздражение. Зуд, судя по расчёсам.

– Где он играл последние дни?

Женщина, кажется, не ожидала вопроса. Моргнула, сбилась.

– Да как обычно, у стены играл. У южной, где тень.

– Кусты там есть? Низкие, с мелким листом?

– Есть один, раскидистый такой. Детвора в нём прячется, когда в догонялки бегают.

[АНАЛИЗ СРЕДЫ: Потенциальный аллерген – кустарник у южной стены. Требуется идентификация вида. Рекомендация: образец листа]

– Горт, – позвал я, не оборачиваясь. – Сбегай к южной стене. Там куст с мелкими листьями. Сорви одну ветку, только рукой голой не хватай, через тряпку.

Горт кивнул и исчез за калиткой.

Я зачерпнул из миски кашицу Горького Листа. Развёл водой в глиняной чашке до жидкой консистенции – один к четырём, не гуще. Обмакнул чистую полосу ткани, отжал.