Слой за слоем. Сначала кора – грубая, шершавая. Под ней – луб волокнистый, влажный. Ниже уже камбий – тонкая зелёная полоска, похожая на плёнку. Ещё ниже – заболонь, мягкая древесина, пахнущая смолой и сыростью.

Срезал заболонь пластом, толщиной в палец. Достаточно, чтобы кристалл оставался вмурованным в живую ткань. Лезвие скрипело по волокнам, и я контролировал каждый миллиметр хода, как контролировал скальпель, отделяя печёночную связку от паренхимы.

Горт стоял рядом молча. Не дышал.

Левый край отошёл. Правый – почти, но нижний сидел плотнее, кристалл здесь врос глубоко, и мне пришлось подвести лезвие снизу, покачивая его, как рычаг.

Щелчок. Тихий, глухой. Кусок отделился.

Я подхватил его обеими руками. Кора, заболонь, кристалл, единый фрагмент, размером чуть больше ладони, формой, напоминающий медальон. Тяжелее, чем ожидал. Голубой свет мерцал ровно, без перебоев.

– Дай тряпку.

Горт протянул. Я завернул кристалл, оставив верхнюю грань открытой, чтобы видеть свечение. Прижал к груди.

Варган отпустил ствол. Дерево качнулось, скрипнуло и замерло. На месте среза осталась овальная рана – бледная, влажная, с каплями сока на краях. Я достал остатки пасты и замазал – меньшее, что мог сделать.

– Всё, – сказал я. – Уходим.

Варган кивнул и взвёл арбалет. Коротким свистом позвал Тарека, и тот метнулся к нам от своего поста, копьё наперевес.

– Тварь метила деревья вдоль тропы, – сказал охотник на ходу, ни к кому конкретно не обращаясь. – Борозды свежие, ночные. Она расширяет круг.

– Что это значит?

– Значит, скоро дойдёт сюда – неделя, может меньше. Если решит, что скалы – часть её территории, ходить будет некуда.

Он говорил это спокойно, как сообщают прогноз погоды – дождь будет, зонт возьмите. Тварь придёт, копья точите.

– Можно убить?

– Можно. Если знать, где лежит, и если их не двое. Одного я возьму, двоих уже нет.

– Ты думаешь, их может быть двое?

– Метки на разной высоте. Может, одна тварь разного роста. Может, две разного размера. Я не знаю.

Обратный путь. Овраг, подъём, тропа. Варган шёл быстрее, чем на пути туда – не бежал, но шаг стал шире, экономнее. Перестал останавливаться у каждого куста. Торопился, хотя лицо оставалось таким же каменным.

Тарек замыкал. Я оглянулся раз: мальчишка шёл ровно, копьё держал правильно, диагонально, остриём вперёд и чуть вверх. Костяшки больше не белели. Руки расслаблены, пальцы лежали на древке мягко, без хватки. Где‑то между началом маршрута и этим мгновением он прошёл грань, которую не каждый взрослый пересекает: перестал бояться своего страха.

У развилки с раздвоенным стволом Варган задержался и посмотрел на метки.

– Лекарь.

– Да.

– Цветок тот, на скале. Сколько он тебе ещё нужен?

– Две‑три недели минимум.

Варган промолчал. Выражение на его лице не изменилось, но молчание было красноречивее слов. Две‑три недели – вечность, когда хищник, метящий деревья, подбирается к твоей кормушке.

– Я что‑нибудь придумаю, – сказал он и зашагал дальше.

Деревня. Частокол. Запах дыма и варёного мяса. Золотой свет кристаллов, привычный и бесполезный.

Я вошёл в дом и закрыл дверь.

Развернул тряпку на столе. Кристалл лежал на коре – голубой медальон на коричневой подложке. Свечение ровное, стабильное – не ярче и не тусклее, чем час назад.

Полку над горшком я расчистил ещё утром. Поставил кристалл туда, прислонив к стене, гранью вверх. Голубой свет лёг на стол, на горшок, на руки – бледный, холодный, с синеватым оттенком, который здешнее золотое свечение никогда не давало. Другой спектр – тот самый, который нужен Тысячелистнику.

Сухие корни на полке поймали отблеск и на секунду показались чужеродными – мёртвые, скрюченные палочки в живом свете. Рядом с ними кристалл выглядел как сердце, вставленное в мёртвую грудную клетку – работает, бьётся, гонит свет по жилам, но пока не к чему его подключить.

Я сел на пол спиной к стене и прислонил голову к доскам. Поднял пальцы к шее, нащупал сонную артерию.

Семьдесят шесть – ровно. Без пауз, без рывков. Настой ещё работал.

Восемь часов, может, десять. Потом тепло уйдёт, ритм собьётся, и всё вернётся.

Голубой свет на стене не дрожал.

Через сутки станет ясно: держит кора или нет. Если кристалл погаснет, значит, Наро ошибся, и древесина не может быть аккумулятором. Если будет светить, то можно попробовать перенести побег с Камней сюда, под этот свет.

У меня есть всего сутки.

Кристалл светил.

Я проснулся до рассвета и первое, что увидел – голубое пятно на потолке, ровное, без дрожания. За ночь не ослабло. Подошёл, наклонился. Кора под минералом была влажной, тёплой на ощупь, будто дышала. Древесина питала его, как Наро и описывал – как аккумулятор, накопивший столько, что хватит ещё на дни, а может, и недели.

Решение пришло мгновенно. Не «завтра», не «подождём», не «нужно подумать», а сейчас.

Я натянул сапоги, сложил в мешок мокрую ткань, нож, флягу. Корзину Горт принёс ещё вчера вечером – плетёная, с толстыми стенками. Выложил дно кусками влажного мха, проложил стенки полосками мокрой коры. Получился контейнер для транспортировки – не идеальный, но рабочий.

На крыльце столкнулся с Гортом – он стоял у бочки, плескал водой в лицо, щурясь от холода.

– Собирайся. Идём к Камням.

Горт вытер лицо рукавом, посмотрел на корзину – понял без слов.

– Сегодня?

– Да.

– Я мигом.

Он метнулся в дом. Через минуту вернулся с сумкой, в которую уже бросил верёвку и свою долбаную палку‑копалку, с которой не расставался последнюю неделю.

Варган ждал у восточного выхода. Арбалет за спиной, нож на поясе. Тарек рядом, копьё в руке, лицо сосредоточенное. Они знали. Я вчера не обсуждал с Варганом деталей, просто сказал: «Если кристалл не погаснет, завтра на рассвете». Этого хватило.

– Наверх пойдём, – сказал Варган вместо приветствия. – Через гребень.

Я знал только одну тропу – ту, через овраг. Варган, видимо, знал другую.

– Длиннее?

– На полчаса. Зато не спускаемся. Овраг… – он сплюнул в сторону, – помёт там свежий. Крупный, с костьми. Ночью прошла.

Тарек переступил с ноги на ногу, но промолчал. Научился.

– Веди, – кивнул я.

Тропа оказалась звериной – узкая, едва заметная, петляющая между стволами по гребню холма. Варган шёл первым, раздвигая ветки плечом, и не оглядывался. Двигался иначе, чем вчера – быстрее, жёстче, без остановок для чтения леса. Торопился не потому что боялся, а потому что знал: чем дольше мы здесь, тем выше шанс, что нас учуют.

На полпути Тарек вскинул руку.

– Отец!

Охотник замер. Все замерли. Тарек показал копьём вниз, вправо – у толстого корня, полускрытая листьями, лежала куча помёта – тёмная, с влажным блеском, крупная, с кулак взрослого мужчины. В массе белели осколки, фрагменты костей, раздробленные и частично переваренные.

Варган присел – не трогал, а просто смотрел. Потом выпрямился и молча ускорил шаг.

Мы не разговаривали до самых Камней.

Скала открылась с непривычного ракурса – сверху, со стороны гребня. Отсюда я видел всю делянку Наро разом: канавку‑водовод, борта из камней, мёртвые остовы кустов и единственный живой – два побега, развёрнутые к кристаллам на скале.

Я спустился к нему. Варган остался наверху, контролируя подступы. Тарек встал у нижнего края, между камнями и лесом, копьё наперевес.

Горт поставил корзину рядом и отступил.

Я встал на колени перед кустом.

Два побега – крепкие, зелёные. Листья плотные, развёрнутые к свету. Корневая шейка замазана пастой, вчерашняя обработка держалась, смола затвердела, трещин нет. Запах тёплого камня и чего‑то сладковатого, цветочного.

Нож я достал, но через секунду убрал – слишком грубо. Лезвие сминает грунт, рвёт тонкие корневые нити. Нужна точность, а не сила.