Но другим врать — это не себе. Хотя и себя обмануть тоже можно было. Правда, получалось плохо, а иной совсем за сердце брала такая тоска, хоть в пору было выть собакой на луну. А всё потому, что сердце его уже было не свободно…

«Прочь! Прочь!» — гнал он её из мыслей и тут же пускал снова. Что творилось с ним? Что становилось?

Вот и сейчас, словно на зов явилась — холодная, бледная, но красивая, словно снежная королева. Идёт, как царица, осанка прямая, глаза как омуты колодезные — затянет, и не вернёшься уже никогда. А волосы белые рассыпаны по плечам, словно снег.

И парни тут же замерли, приветствуя её, окликая ласково. Вон как по ней Клим с ума сходил. Да и Данила тоже. Вот только сердца у неё вовсе не было, нечем было любить. Это Лель ещё тогда, в детстве понял, а после… Чурался он её, сторонился. После того случая, как мать померла да сон ему дурной приснился — он всё ещё помнил его как наяву. Предупредила его мать, а как глаза открыл да к окну побежал, увидел он там её — Снегурушку. Стояла, смотрела, не произнеся ни слова. А после, развернувшись, так же молча ушла.

Лель так и не понял тогда, что ей было надо? Зачем приходила? Но в ту ночь он больше не спал. А в другие, уже после похорон, вскакивал, бывало, среди ночи весь в поту, да криком Алёнку пугал. Кошмары ему снились, и в них она — Снегурушка, смотрела на него синющими глазищами да кровь с пальцев облизывала. А после и это прошло…

Жизнь потихоньку налаживалось, горе забывалось, да время шло своим чередом. Год прошёл неспешно, но в следующую зиму в их небольшой деревне вновь горе случилось — девочку Липановых, Софью, мёртвой нашли. Да не просто замёрзла или потерялась. Поговаривали, сердце у неё было вырвано, да старухи любят сплетни распускать да без дела языком молоть!

Мало ли, что могло произойти. Зверь можа напал, али ещё что. Бойкая она была, Софья-то, да всё равно её это не спасло. Лишь одно настораживало Леля — не в ладах Софьюшка со Снегурошкой была. Та, как малехо освоилась, начала подруг себе искать, хоть каких. А Софья сразу её не возлюбила, всё шикала на Снегурушку, да прогонять пыталась. Не нравилась она ей, но как Софьи не стало — и с этой водиться начали. И не то, чтобы дружила она с кем крепко, да тайнами делилась, но стала в круг вхожа, считаться с ней стали.

Но повелось с тех пор — каждый год дети начали пропадать. Примерно в одно время — по одному за раз. И всех находили мёртвыми, растерзанными, со вскрытыми грудными клетками. И без сердца. И чего только местные не делали, и крестные ходы устраивали, и землю освящали, да только страшную традицию отметить не получалось. Сошлись на том, что нечистая сила так дань берёт. Ведь не мог же человек, в добром здравии и светлой памяти, с детишками такого совершить. Да и на кого было подумать?

Но Лель хмурился и каждый раз, как подходило злосчастное зимнее время, Алёнку старался возле себя держать, ведь кровинушка у него одна-одинёшенька осталась. А время это неизменно приближалось…

Но и за Снегурушкой он приглядывать старался. Сам не знал отчего, но тянуло его к ней. В детстве не понимал, а как старше стал, сам для себя открытие сделал — нравилась она ему, аж самого это бесило. Ведь знал, что-то с ней не так. Да ведь верно говорили, сердцу не прикажешь…

… Пришла, явилась, ни с кем не поздоровавшись, и стояла так, будто просто мимо проходила. Ну и славно. Лель тотчас отвернулся, всем своим видом делая вид, что увлечён разговором с Марфушей. А та и рада была стараться, подыгрывала.

И вдруг яростный крик остановил всё веселье. Кто-то приближался к ним, размахивая руками. «Матвей» — узнал Лель, наконец, того, кто нёс им явно дурную весть.

Добежав, парень остановился, сжав саднящую грудь руками. Отдышался, уперевшись ладонями в колени. А после произнёс притихшей толпе:

— Сеньку… Сенюшку убили! Сердце вырвали!

И горько зарыдал.

— Свадьбу… свадьбу мы играть по весне хотели! — Матвей, всё ещё жалостно всхлипывая, делился с другами своими неподдельным горем. — Вот уж и сватов собирал я, да только что теперь…

Лель закрыл глаза, малодушно выдохнув, испытывая при этом чувство стыда. «Значит, охотник забрал в этом году свою жертву. Значит, Алёнке ничего не грозит… Хотя бы год». Жалко ему было невесту Матвея, но это значило, что других тот неведомый «зверь» теперь не тронет.

Страшная весть лавиной понеслась по деревне. И ведь страшно было всем! Девчата плакали да охали, парни хмуро переглядывались. Одна Снегурушка стояла невозмутимая, как лёд на речке зимой, и даже в лице не изменилась. Холодная, отстранённая, чужая.

— Алёнка, — позвал он сестру, глаз, не отрывая от этой. — А ну марш домой! Да не выходи, пока не явлюся.

— Ишь какой! — возмутилась сестрица. — Раскомандовался…

А норов у девчонки был капризный, но Лель знал, что не ослушается. Вспыхнет, возразит, да сделает, как ей велено.

— И вы все по домам! — раздосадовано гаркнул Лель на девчат, что шумной стайкой собрались да галдели словно воробьи у кормушки.

Знал ведь, что они не виноваты. Да совесть грызла — одну не уберёг, как будто за всех он здесь был ответственен.

Притихли девушки, вытаращили на него глаза, но вид его был столь суров, что ослушаться не хотелось. И разбрелись они по избам, оплакивая погибшую подружку свою, да страха друг на дружку нагоняя. Лишь одна Снегурушка осталась стоять в сторонке, как будто её дело совсем не касалось.

— А ты что? Али оглохла? — нарочито грозно прикрикнул на неё Лель, но та, взглянув на него искоса, холодно произнесла.

— Ты мне не хозяин. Хочу, стою, хочу иду. С чего мне тебя слушаться?

Парни, не вмешиваясь, наблюдали за ними с интересом.

— Дело у нас мужское, сугубо личное, — Лель не хотел быть грубым, да приходилось. — Не для девичьих ушей. Иди домой, а то вишь чего у нас тут творится. Убьют тебя — Анисья не переживёт. Себя не бережёшь, хоть мамку пожалей…

— А ты? — столь же спокойно ответила белая красавица.

— Что — я? — не понял Лель.

— Переживёшь? Если моё сердце из груди вырвут…

И в глаза взглянула. Прямо как тогда, в детстве. И точно, как тогда мороз вновь прошиб его спину, вонзился в позвоночник, да ранил осколками… И больно стало, и сладко. И сам себя не понимал Лель, но вздорной девке уступать не собирался.

— Я же сказал, уходи! — рявкнул он так, что и дюжий бы мужик испугался.

А эта стоит, глаза свои голубые таращит, да злится. Что за дура упрямая?!

— А ежели не уйду — силой поволочёшь? — насмешка в её голосе была настолько явной, что Лель не сдержался.

Схватил её за руку, потянул на себя, да прямо в лицо крикнул:

— Если надо — и силой поволоку!

А потом глаза скосил на её пальцы, будто сам чёрт его дёрнул. Белые, почти прозрачные, они были так же холодны, каки всегда. Тонкие, гладкие — такими бы мужа ласкать, да целовать их потом нежно, боясь повредить. Да только почуял Лель — сила в них была сокрыта не дюжая. А под ногтями прозрачными, точно земля, кровь запеклась…

И в тот самый миг вновь их взгляды схлестнулись. Хотел было сказать чего, али спросить, да обернувшись на друзей своих, не стал. Промолчал, испугавшись… Чего?! Что за мысли роились в голове его? Неужто её, эту хрупкую, пусть и вредную, девицу в чём подозревал? Смешно же самому стало! Не зря мать всегда говорила, что фантазии у него хоть отбавляй. Вот и разыгралась, видать, нехило, разгулялась…

— Пусти! — прошептала она одними губами, и он повиновался. И, как только он отпустил, тут же спрятала свои руки в рукавицы, хоть знал Лель — не мёрзнет она. Сама точно из снега сделана, и душа её холоднее вьюги…

— Уходи, — повторил он хрипло. — Не твоего тут ума дело, девонька. А наше, мужское…

Та, напоследок одарив его таким острым взглядом, что словно часть души отсекла, развернулась, да и пошла прочь. Лель же, стремясь успокоить сердце беспокойное, попытался собраться и взять себя в руки.