А после…

Он не выдержал, обернулся. Уста сами припали к той, которую полюбил несмотря на всё, что она натворила. Да, он должен был её убить, но сначала, хотя бы в последний раз, Лель хотел заглянуть в её глаза, почувствовать вкус нежных губ, коснуться белых плеч. Обнять так крепко, как только мог.

Она охотно ответила на его поцелуй да ласки, а после отстранилась, давая себя разглядеть. Всё такая же белая, она стала почти прозрачной, точно сосулька. Давно изорванное платье, в котором она тогда бежала из дому, лохмотьями болталось на её тонком теле, кой где обнажая плечи и грудь. Босыми ступнями она ступала прямо по снегу, но то, что ей было абсолютно всё равно на холод, было понятно и невооружённым взглядом.

— Ты пришёл… — прошептала она, лоснясь к нему, как кошка, и Лель не в силах был её ни оттолкнуть, ни отвергнуть. — Милый мой, желанный мой…

Он сглотнул, силясь хоть что-то предоставить своему разуму, что оправдало бы его сейчас. Но кроме порочной любви в голову ничего не шло. Что-то изменилось в ней заметно, но незримо. Да Лель всё в толк не мог взять, что. Словно теплее стала, но, может быть, ему это только лишь казалось. Как же приятно было обнимать её здесь, в лесу, среди старых могил и свежих захоронений. Он и сам не понимал, отчего вдруг такие мысли в голове возникли, но откровенно наслаждался ими и близким присутствием рядом желанной Снегурушки.

— Как же я хотела тебя увидеть…

Они опустились в снег, прямо посреди двух могил. Лель навис над ней сверху, жадно целуя. А она охотно отвечала, раскрываясь перед ним вся, подставляя себя ему доверчиво, приоткрывая рот для глубоких поцелуев, раздвигая ноги и тем самым приглашая его действовать ещё смелее.

Кровь ударила в голову, желание пересилило разум. Он уже не жалел — ни безвинно погубленных друзей, ни подруг, с которыми вместе рос. Для него сейчас существовала она одна — Снегурушка, ледяная ведьма, любимая женщина…

Как же он по ней скучал! Как скучал! И она, видать, тоже, раз не побоялась выйти, не убежала, не попыталась напасть…

— Убей меня… — прошептал он тихо, когда порыв любовной страсти ещё не остыл, но уже шёл на убыль.

— Что? — встрепенулась та, в мгновение ока напрягшись. — Что ты сказал?

— Убей меня! — рыкнул на Снегурушку Лель, едва ли не умоляя.

— Зачем мне это? — она не желала даже отдаляться от него, не то, что выполнять его безумную просьбу.

— Тогда я! — в руке его блеснул невесть откуда взявшийся нож, который он, более не раздумывая ни секунды, вонзил в грудь Снегурушки.

Та зашипела, закричала от боли, откатилась от него и взглянула так, что понятно стало: не простит. Ни за что на свете, никогда, и…

— Прости меня! — жалобно завопил тот, падая перед ней на колени. — Я больше жизни люблю тебя, но всё это неправильно! Ты не должна была убивать! И тогда…

Он не договорил, схватившись за голову и уткнувшись лицом в снег. Горькие слёзы душили его, и он не смел поднять глаз на ту, что так сильно любил. И предал ради общего человеческого блага.

Ни слова не произнесла Снегурушка. Лишь ветер подул ледяной, да так закружил, что сорвал с него шапку, в сугроб опрокинул. Опомнился Лель, вскочил на ноги, да было поздно. Лишь кинжал его валялся неподалёку — тот самый, что вонзил он в сердце возлюбленной. И ни капли крови на нём не было…Самой же Снегурушки и след простыл.

Обезумел тогда парень, да подобравшись, чуя беду неминуемую, бросился он назад, в деревню. Да как, дурень, не понял, что такую, как она, ножом не погубить! Дурная голова, мозги набекрень! Куда она пошла? Один чёрт знает. А ежели мстить начнёт… Тогда точно головы ему не сносить! Сам себе не простит, сам себя накажет!

Лель не помнил, как домой вернулся. Бежал так, что пота три ручья сошло, а можа и больше. Да только, дверь распахнув, да в горницу вбежав, узрел он страшную картину: Снегурушка, одной рукой прижав Алёнку к стене, другой со всей силы вонзила свою руку, точно копьё, ей в грудь, и вырвала молодое, ещё бьющееся в бледной, почти прозрачной руке, сердце…

Испуганный, растерянный взгляд Алёнки через миг погас. Снегурушка же, победоносно повернувшись к нему, демонстративно припала губами к живому сердцу и облизала кровь, что закапала на пол крупными сочными каплями.

Закричав, Лель повалился, словно в чёрный погреб. И ужас, что он только что узрел своими собственными глазами — и смерть младшей сестрицы, которую с детства холили и лелеял, оберегал как родной отец; и то, кто и как это сделал… Он кричал и кричал, в эту самую минуту мечтая только о смерти. Но единственная, кто могла подарить ему эту смерть, усмехнувшись, прошла мимо, унося с собой свою драгоценную пищу. И лишь у самого порога, обернувшись, она прошептала:

— А это тебе за то, что убить меня пытался. Я любила тебя, Лель. Но теперь я вижу, что напрасно надеялась… Так живи же с этим, любимый мой! А я ухожу, и знай: отныне мы больше не свидимся. Прощай, желанный!

И свет погас в глазах Леля, даруя ему блаженный покой.

Пропала с той ночи Снегурушка, и никто её опосля не видел. Мужики первое время продолжали ходить с облавою, да только возвращались опять ни с чем. Да хорошо, что сами погибать перестали, на том и успокоились. Алёнка, младшая сестрица Леля, стала последней жертвой кровавой ледяной ведьмы, вырывающей сердца из груди людей. Словно её смерть всё и решила. Успокоился деревенский люд, да в привычный ритм жизни вошёл, а к весне и вовсе позабыли, что там да как оно было.

В посевную ни до бесовских страстей, дел полным-полно, да и память людская была короткой. Снег, на который пролилась невинная кровушка, скоро сошёл, и на тех местах выросла зелёная трава, да цветы полевые, что глаз радовали. Вспоминать дурное никто не любил, а потому все делали вид, что можа ничего и не было. А, если и было, то давно прошло…

Отец Михаил служил службы, на которых поминали души безвременно усопших, на том всё и закончилось. Однако Лелю от того легче не было.

Говорят, после той ночи, как в дом его пробралась ведьма ледяная, да сестру его загубила, стал он совсем сам не свой, умишком тронулся. Поутру, как нашли его рядом с телом бездыханной Алёнки, был он весь седым, словно не двадцати лет отроду, а за все семьдесят — посерел, постарел, ссутулился. Одним словом, будто жизнь из него ушла, а вместе с ней и разум. Стал он нелюдим, неразговорчив, да всё чаще в лес начал уходить, хозяйство совершенно забросив. Говорили, брал с собой он верёвку да колья, уходя рано утром, а возвращался поздно ночью, когда ни одна живая душа уже носа за дверь не показывала. А чего он там делал, кого искал — никому ведомо не было.

Иные болтали, что ищет он Снегурушку, чтобы за сестрицу отмстить. Другие утверждали, что грехи он свои ходил замаливать, потому как тяготели они его. Третьи шептались, что спутался он с этой девкой, что пол деревни погубила, да на свиданья с ней бегал. Но вслух никто ничего не говорил, потому как знали, что будить лихо — себе дороже.

И жизнь вроде шла своим чередом, возвращаясь на круги своя.

Но как-то по осени, когда зелёные листья ещё только начали желтеть, а урожай ещё не весь был собран, произошло событие, вновь всколыхнувшее простой и спокойный уклад деревенской жизни…

…Лель, уйдя поутру в лес и долго слоняясь среди белёсых стволов берёз, молчаливо стоявших в густой дымке предрассветного тумана, вновь искал её. И сам не знал, зачем нужна ему эта ведьма, особенно после того, что она напоследок натворила. Ведь не Алёнке она сердце вырвала — ему, убив сестрицу на глазах брата. И ненавидел он её так, как иные врагов своих ненавидеть не могут. Но и любил так, как иные матери чад своих любить не смеют. И любовь эта была нездоровой, больной, а потому он истинно намеревался искоренить её, вырвать с корнем, ведь больнее ему бы уже не стало. Нужно было убить её ещё раньше, но тогда он не знал способа. Сейчас, поняв, как это можно сделать, он вот уже несколько месяцев жил лишь одной мечтой — поймать ведьму, привязать к дереву, да иссушить, не давая ей крови сердец людских. А потом он убил бы и себя, ибо жизнь без неё была подобна бесконечной пытке.