Холодная… Она была сродни тем ледяным бабам, что дети лепили во дворах по приходу зимы. Порой смотрела так, будто сердце хотела заморозить, и оттого и в самом деле кровь стыла в жилах. С ума сводила своим ледяным пренебрежением. Да и он был хорош! Ни разу ей даже встретиться не предложил. Всё уверял сам себя, что не пара она ему. Да и помнил он ещё тот детский страх, что изъел тогда его душу, а сейчас представлялся лишь богатой игрой воображения. Что могла сделать маленькая хрупкая девчонка? Да ничего! А подросшая молодая девица?

Он засмеялся над собственными мыслями — во дурак! Совсем, видать, головой двинулся. Или отморозил… Шапку то он, осерчав, у батюшки Михаила оставил… И теперь уши трещали на морозе, да ему всё жарко казалось. Щёки горели, а сердце просто пылало от мысли о той, что как заноза сидела в нём, и уходить не собиралась.

Только вот откуда же взялось то противное, тянущее чувство опасности, что Лель то и дело ощущал рядом со Снегурушкой? Чутьё волком выло, когда он смотрел на неё, и словно душу из него потягивало тоненькой нитью. Заплутал он, совсем запутался. А ну как вывести её на откровенный разговор да толком расспросить?

Так он оправдывал свой приход к заветной дверце, да тут смелость-то его и оставила. Решил он вначале в окошко заглянуть, дабы случайно не напугать хозяек — а ну как спят? А он, значит, явится такой, гость незваный…

Снег захрустел под ногами, когда он по сугробу пробрался к окну, а после заглянул в него. Слабая лучина освещала скромную комнатку, да догорающие угли пульсировали в печке подобно сказочному сокровищу. Лель старался не шуметь, вглядываясь внутрь чужого жилища.

А после он увидел их…

Кровь бешено застучала в висках. Нет, лиц было не разобрать, но он понял, что Снегурушка, его Снегурушка, сейчас пребывает в объятиях другого мужчины!

Будто прилипнув к стеклу, Лель жадно ловил их движения, ласки, нескромные поцелуи… Ревность ножом вонзилась в грудь, что сейчас с таким трудом вздымалась. Да! Он дышал-то с трудом, наблюдая, как кто-то так бесцеремонно лапает эту бесстыдницу!

В какой-то миг его зрение стало настолько острым, что он узнал его, своего соперника! Клим! Это был он… Захотелось вломиться в избу, да набить тому морду! Избить так, чтобы впредь повадно не было, а её… Её…

И понял Лель, что не сможет он Снегурушке ничего сделать! Аж выругаться захотелось, да не получилось. Язык будто к нёбу прилип, да сухо во рту стало как при болезни. Тогда, в детстве не мог её и пальцем тронуть, и сейчас ничего не изменилось. Вот стерва!

Руки задрожали пуще прежнего, как узрел он, что Клим спустил с её белоснежных плеч тонкое платье, да припал к обнажённым грудям жадными поцелуями. Она же, глаза закатив от наслаждения, высоко задрала голову, не противясь этому, подставляя ему всю себя…

Не выдержал Лель, отвернулся, да чуть ли не бегом помчался домой, на ходу падая да коленки сбивая.

… А Снегурушка тем временем, вдоволь натешившись с Климом, чуть отстранила его холодными как лёд ладонями. Поцелуи её были же столь притворными, как и она сама. И таяла она не по нему, а по другому, что видеть её не желал. Убить бы его, Леля, вырвать сердце из горячей груди, да зачем ей тогда самой на свете жить останется? Да, любовь к нему всё равно однажды её погубит — Снегурочка в этом даже не сомневалась. Но хотела отсрочить тот миг как можно дольше…

Клим, находясь в любовной эйфории, не желал ей подчиняться, требуя продолжения. Грубо схватив и стоная от предвкушения, парень подтолкнул девушку на кровать, навалившись сверху, да стаскивая штаны.

— Моя девка, моя… — невнятно мычал он в предвкушении исполнения своей мечты.

А после, захрипев, замер и вытаращил на Снегурушку свои глаза, в которых всего секунду назад пылала похоть.

— Снегурушка… — прошептал он, испуская свой последний вздох. — Как же это…

Но та, получив что хотела, отшвырнула это ставшее бесполезным тело от себя, и тут же впилась зубами в тёплое сердце, наслаждаясь вкусом крови, что побежала по её подбородку, пачкая одежду да простыни.

Дрожь успокаивалась, а тело перестало таять, получив живительную силу от человеческого сердца.

— Вкусно, — хрипло прошептала Снегурушка, прикрыв от наслаждения глаза и носком ноги играясь с мертвецом, что отдал свою жизнь ради того, чтобы она ещё немного пожила.

Увы, одного сердца глупой деревенской девки Сеньки уже было недостаточно, чтобы отсрочить её конец. Ей нужно было больше…

… А на печке, забившись в самый дальний угол, дрожа всем своим хилым старческим телом, почти беззвучно рыдала Анисья, проклиная свою жизнь.

— Где ты был?!

Гнев и беспокойство сестрицы были оправданными, да неподдельными — волновалась она, в сотый раз, наверное, расплетая и заплетая густую длинную косу, тёмную, как ночь за окном.

А он не знал, что сказать. Не помнил дороги. Шёл себе, теряясь в тоске да отчаянии, да Снегурушку проклинал. Ведьма снежная! Всю душу наизнанку вытащила, всё сердце изъела, окаянная! Ненавидеть бы её, потаскуху гулящую, до конца своих дней, да не мог он. Не мог!

— Ты пьян?! — глаза Алёнки на лоб полезли.

Мотнул головой. Хотя и чувствовал себя так, как она говорила — пьяным да разбитым, а ещё больным. Худо ему было, ох, худо! Но не сестрице же это говорить…

— Не бережёшь ты себя! — с укором воскликнула она, напомнив ему мать — та тоже частенько это повторяла.

И в груди заныло ещё сильнее.

— Я тебе вон поесть приготовила. Да молока принесла…

— Пошто из дома выходила?! — рявкнул он так громко, как сам не ожидал.

Алёнушка даже отшатнулась, впервые завидя брата в таком состоянии.

— Дык, чегой мне в четырёх стенах-то сидеть? — пожала она плечами, сложив руки на груди. — Скучно да боязно… Вот я к тётке Серафиме и наведалась…

Лель, жалея, что погорячился да злость на сестре сорвал, согласно кивнул.

— Ты прости меня, сестра, — произнёс он, наконец. — Устал я шибко. Да всё это на плечах как гора — не сдвинуть…

Но сестрица поджала губы.

— Думаешь, я не знаю, где ты был? — спросила она, нахмурив красивые ровные брови. — К зазнобе свой таскался? К ведьме этой белобрысой!

Лель взглянул на неё так, будто огнём обжог.

— А тебе откель знать? — глухо спросил он.

— Знаю! — скривилась Алёнка. — Всё я знаю! Только и ты знай: решишь на ней жениться, вот к ней и уходи! Я эту ледышку в своём доме терпеть не намерена!

— Да с чего ты взяла-то, что я вообще жениться собираюсь? — удивился Лель. — Мне и с тобой хорошо, дома…

— Правда? — Алёнка аж расцвела, услышав это.

Ну, девчонка! Мала ещё да бестолкова. И сердится как ребёнок, и рассуждает так же.

— Конечно, — Лель, пододвинув к себе миску с похлёбкой и немного отвлекшись на сестру, начал есть.

А Алёнка, взвизгнув, бросилась ему на шею, обнимая и едва не разлив по столу содержимое миски.

— Ты знаешь, что мне Христина сказывала? Про эту твою… Снегурушку… Имя-то какое чуднОе, не нашинское…

— Она не моя! — Лель не смотрел сейчас на сестру, медленно пережёвывая кусок ржаного хлеба, что в горло не лез, а на сердце кошки скребли аж до крови.

— Не твоя! — охотно согласилась сестрица. — Так вот, Христина сказала, что спор у Сеньки с ней вышел. Якобы из-за Матвея. Посматривать он стал на неё косо, а про невесту забывать. Как поняла Сенька, что жаних-то вот-вот, да уйдёт, пошла она к этой Снегурушке. Да и предъявила всё, как есть…

Алёнка замолчала. А Лель, так и не дождавшись ответа, выспросил:

— А она что?

— Что? Я не знаю…

Пухлые губы его сестры надулись совсем по-детски, кровь прилила к щекам. И живая она такая сделалась да весёлая — не чета совсем Снегурушке, холодной да вечно белой. Хоть и была в том особая красота. Это было как сравнивать весну с зимою, у каждой свои прелести. Да только простому человеку весна понятней да милее. Будто жизнь в ней сама кроется да расцветает. А зимой — всё наоборот. Затаиться, замереть да сидеть, не высовываясь из избы своей.